— Глупости, — произнесла Лена решительно, с удивившей саму себя легкостью стряхивая его руки со своего воротника. — Несусветные глупости.

И больше ничего сказать не могла. Все-таки, она тоже любила его. Как ни старайся казаться сильной, как ни упражняйся в равнодушии…

Они стояли друг рядом с другом, друг на друга не глядя.

Лене казалось, что вены у нее вскрылись сами собой, и из разорванных жил течет кровь… а с кровью любовь, капля за каплей. Столько лет любить его, умереть, потом узнать, что он колдун, заклинатель мертвых, злодей, узнать, что он тоже ее любит… по крайней мере, испытывает к ней то, что он сам называет любовью. И что в итоге?

— Почему у тебя так холодно всегда? — спросила Лена, поежившись. — Сделал бы как-нибудь лето…

— Солнце я не люблю.

— А зря, — пожала Лена плечами. — Оно красивое. Если не слишком злое.

Возникла пауза. Они ведь не всегда рождаются тогда, когда сказать нечего. Иногда произнести слишком много, а времени совершенно не хватает, поэтому приходится что-то мямлить… или смотреть на горизонт, думая о том, что рано или поздно это время кончится… уже кончается, утекает между пальцами. На смену ему придет нечто иное, незнакомое.

Они проснутся.

— И что нам делать? — спросил Сергей несколько беспомощно.

Они стояли у кромки влажного леса и смотрели на ворон, которые каркали, срывая глотки. Вороны кружились над полем, искали пропитания. Голая земля их не устраивала. Наверное, они тоже хотели тепла.

— Что-нибудь, — пожала плечами Лена. — Знаешь, я передумала… Я попробую.

— Что?

— Бороться с вами. Думаю, это будет очень полезно.

— Кому? — насмешливо.

— Тебе.

«Да, — подумала она на границе яви и сна, — мой милый, моя истерзанная, искалеченная любовь… Я больше ничего не хочу, я так устала, что почти превратилась в бетон и стекло, но я все еще желаю спасти тебя».

1.

Я проснулся в темноте. Впервые было по-настоящему темно, хоть глаз коли. Обычно в незашторенные окна моей квартиры светят фонари или заглядывает луна, а в этот раз не было ничего, совершенно ничего. Как это объяснить? Я не боюсь темноты. Бояться чего-либо здесь, в этом мире — фу, какая пошлость. Но в темноте комната перестала казаться мне пустой, точно была наполнена каким-то странным содержимым. И тускло светился прямоугольник окна, куда проникал слабый свет с улицы. Рама была мертвенно-белая, хотя при дневном свете было бы видно, что она давно нуждается в покраске. Ветка, которая обычно стучала в стекло под ветром, просто лежала, и кругловатые тополиные листья были прижаты к пыльному стеклу своеобразным орнаментом.

Я смотрел на этот узор, сидя на кровати, и даже не решался повернуть голову. Почему-то мне стало очень жутко. Будто смерть стояла у моего изголовья. Я понял: там должна быть Лена. Бог знает как она выбралась из моего кошмара и пришла сюда, но она точно стоит тут… и снова смотрит на меня… и она меня не видит. В такой темноте кого угодно можно пропустить. В общем, на лице ее пустота, и ничего хуже этого быть не может.

Медленно я заставил себя повернуть голову. В конце-концов, это девушка, которой я почти овладел. Я не должен ее бояться.

Рядом с моей кроватью никого не оказалось. Разумеется. Лена, должно быть, проснулась в своем Ирии. Говорят, там цветут яблони круглый год. Белые яблони… постоянная белизна, как будто облака спустились на землю, теряя клочки своего вещества. Кто как, а я бы не вынес.

«Я уже и не знаю, любовь ли это… Можно ли любить, и одновременно бояться?.