— Думаю, с полгода… — тихо сказал врач и откашлялся, пытаясь прийти в чувство. — Но… — он сбился.

Видно, тоже почувствовал, что слова бессмысленны. А может, что увидел на лице у Лены такое.

Лена улыбнулась. Ах, если бы ей и в самом деле оставалось полгода! Она, по крайней мере, рассказала бы Сергею, что любит его.

— До свидания, — сказала она, поднимаясь со стула. — Полгода — это замечательно. Это крайне много. Я бы столько всего успела, будь у меня, что успевать.

10.

«Я провалила дело, — думала она, выходя из больницы. Воздух изо рта на холоде клубился паром. — Ну и что… В самом деле, какая разница. Главное, что саму себя не провалила. Ну нельзя, нельзя делать с людьми что хочешь только потому…» — почему «потому» она не додумала: побоялась.

С другой стороны, это было ужасно. Ведь она поверила Вику, когда он говорил, что судьбы множества людей зависят от того, что сделает она. Она и в самом деле поверила! А потом сказала себе, что если всякий будет нарушать нормы морали ради чужого блага, то от этих норм вскорости ничего не останется. Но ведь… черт побери, взрослые люди всегда так поступают, с сотворения мира! И мир как-то стоит! И многие выживают потому, что немногие поступают не совсем красиво или не совсем честно.

Ведь, как ни крути, а доверия Вика и Станислава Ольгердтовича она не оправдала, и кто знает, что за беда теперь случится с ними. И что случится с ней, если дело будет провалено?

Никто ее не встретил, когда она завернула за угол, хотя там было условленное место. Ничего удивительного — дуются, наверное, напарнички. Только какая-то тетка попыталась сунуть листовку… да, чуть ли не ту же самую листовку, про открытие памятнику Иванову И. В., чуть ли не через месяц или два… Лена посмотрела на эту бумажку, пытаясь вспомнить, откуда у нее это чувство узнавания, и не сумела. Как будто что-то подобное уже случалось раньше… Ее занимали совсем другие мысли. Если Станислав Ольгердтович в состоянии дистанционно подкорректировать воспоминания врача, то уж, наверное, и о ее демарше узнает. Ну и ладно, не больно и хотелось. Симорга-то, небось, за ней пришлют… А если не пришлют… Лена подумала, что хорошо бы зайти домой, но дома, наверное, стоит гроб с ее телом… Двух дней еще не прошло.

Ей стало страшно.

День прошел как-то незаметно, хотя, казалось, конца ему не будет. Солнце уже садилось, окрашивая улицу в закатно-багровые тона. Девушка стояла одна посреди пустынного обледенелого переулка, зажатого проволочно-дощатыми заборами (клиника, несмотря на свою престижность, помещалась на окраине), и никого не было рядом. Ни единой души.

Наступала первая ночь ее посмертия.

Черное отчаяние накатило на Лену. Ей захотелось упасть на асфальт и застонать от тоски и одиночества. Темные тени клубились вокруг, окутывая ее туманом.

Она медленно пошла прочь, двигаясь через оранжевый закат. Тишина, только хруст ледяной крошки у нее под ногами. Никого — только гаснущий день за плечом.

Странно, только что такие тучи мыслей роились в голове, столько всего происходило… и вот не осталось ничего. Только конец. Только исход.

Затем свет кончился. Лена не заметила, как зашла в тень. И тень эта была больше обычной и плотнее. Девушка поняла, что выйти из нее нельзя, но восприняла это как должное. Она и не осознавала, сколько на самом деле боли и страха испытала сегодня. Теперь они навалились на нее целиком, погребли ее надежней, чем три метра почвы.

«Ты устала. Ты хочешь спать. Спи, пожалуйста. Здесь только холод и никто тебя не тронет».

«Я устала».

«Ты обречена».

Лена почувствовала, что и впрямь ложится на холодную землю под забором и сворачивается клубочком.