Доктор явно слегка разозлился (не на нее конечно, на обстоятельства), и это было хорошо. Однако ответил, глядя прямо в глаза:

— Лена, понимаете, все очень серьезно. Нельзя вот так сразу…

— А как можно?

Он чуть смешался.

— Ладно, если вы так хотите, — спокойно и не теряя мягкости в голосе ответил он. — У вас рак. Злокачественная опухоль. Понимаете?

Лена опустилась на стул. Ей показалось, что сердце ее сейчас взорвется, но нет… Сердце у нее теперь было новое, здоровое. Как в страшном сне ей представилось: все происходит по-настоящему, только не у нее смертельная болезнь, а у молодого доктора. И она выступает его палачом, а вовсе не он ее. Она сидела, склонив голову, и слушала, как врач говорит что-то о том, что еще не все потеряно, что надо лечиться, что это дорого, но возможно, и выписывает рецепт… Она могла чувствовать боль и гнев, все возрастающие в его душе, хотя он прекрасно контролировал свой голос. Лена реагировала нетипично — просто молчала и даже не смотрела на него, а смотрела искоса в окно, на солнечные зайчики, как будто ее ничего не волновало — и поэтому он сердился еще больше. Он не мог испытывать к ней жалость: она не вызывала ее.

А потом она вскинула на него глаза — как раз вовремя, чтобы он увидел слезы.

Лена ненавидела себя в этот момент. Она не притворялась — ее и впрямь охватила тоска, по дому, по жизни. Она понимала, что играет с этим человеком в страшную и некрасивую игру — а ведь он хороший, сильный, добрый, и ему, наверное, не раз приходилось сообщать больным о роковом диагнозе, но вот перед ним молодая красивая девушка, к которой он чувствует симпатию… И она ничего не говорит, и лицо у нее спокойно, как будто даже каменное…

— Значит, это судьба, — улыбнулась Лена. — Не волнуйтесь, я знаю, что меня никто не вылечит.

Этой фразой Лена ломала весь сценарий Вика. Она не должна была ничего говорить. Просто молча кивать, притворяясь, что сдерживает слезы, а потом так же молча выйти из кабинета. После этого оставалось бы только собрать посеянные плоды.

— Не стоит отчаиваться, — сказал врач, пряча искреннюю боль под напускной строгостью. — Не стоит. Знаете что…

— Ничего, — Лена аккуратно подтянула «хвостик» и пригладила волосы. — Ничего. Не берите в голову. Знаете, я все равно уже мертва.

— Чушь! — врач ударил ладонью по столу, позволив раздражению прорваться наружу. — Не говорите чепухи! Многие сразу отчаиваются, и потом…

— Почти мертва, — перебила его Лена. — Быть одинокой — это значит почти мертвой, да? А у меня никого нет. Я теперь сирота.

— Погодите, вот же в справке записано… — врач недоуменно уставился на стол. Лена запоздало сообразила: да, ведь Станислав Ольгердтович придумал для нее какую-то легенду, и, наверное, по этой легенде у нее, Лены, были родители, которые могли позволить оплатить лечение дочери в такой дорогой клинике.

— Обреченность на что-то — это стена, — сказала вдруг девушка слова, пришедшие ей в голову. — Она отгораживает не хуже, чем смерть как таковая. А я обречена уже давно.

«Куда меня несет?!»

Врач молчал.

— У меня с рождения больное сердце. Я была обречена быть слабой, быть никчемной… я даже на физкультуру не ходила в школе, меня даже в походы с классом не отпускали… Я никогда ничего не могла! Я была обречена! Обреченностью больше, обреченностью меньше… Сколько мне осталось, доктор?

Последняя фраза, кажется, прорвалась откуда-то не отсюда, а чуть ли даже не из американских фильмов… ну и черт с ней.