Он не сразу заметил, что вместо давно зашедшего солнца громадный, похожий на пещеру зал освещали только слабенькие электрические лампочки, вкрученные в старинные канделябры, и задумался на мгновение — не для того ли в аббатстве используют только слабые лампы, чтобы обстановка больше походила на ту, какой она была во времена, когда единственным осветительным прибором была свечка?

Некоторое время Штайнберг стоял, чуть заметно кивая, как будто вел диалог с самим собой. Потом извлек из сумки для ноутбука чистый диск и переписал на него те заметки, которые сделал за два минувших дня. Затем он переслал черновик перевода по электронной почте на свой домашний компьютер. Это будет еще более надежной страховкой, чем диск. А завтра он распечатает оба перевода и отправит, вместе со своими заметками, в аббатство.

Но пока…

Что ж, он вполне мог немного повременить в предвкушении ожидавшего его в недалеком будущем научного признания; возможно, оно окажется даже больше того, которым пользуется его кузен, специализирующийся в естественных науках.

И тут его осенило.

Держа драгоценные документы в руке, он вышел из библиотеки, миновал несколько залов, пересек внутренний дворик и оказался возле магазина, где днем туристы покупали сувениры, книги и памятные медали с изображениями на религиозные сюжеты. Позади магазина находился небольшой кабинет; вчера Штайнбергу нужно было отправить факс, и ему дали ключ от этого помещения. Дверь была заперта, но профессор без труда открыл ее своим ключом. Если он не ошибся…

Да, действительно, факс отправлялся при помощи многофункционального копира. Выкинув из головы предательскую мысль о том вреде, который он мог причинить древним документам, Штайнберг принялся один за другим аккуратно укладывать листки пергамента на стекло аппарата.

Его двоюродный брат, живший в Амстердаме, как-то упомянул о проекте, для которого эти старинные записи могли бы оказаться полезными. Если послать документы сейчас, Беньямин сможет сразу воспользоваться ими, ведь публикации придется ждать несколько месяцев, если не целый год. Так что все просто. Его кузен Беньямин также был профессором — правда, какой-то экзотической науки. Не то аналитическая химия, не то теоретическая физика — Штайнберг и сам точно не знал.

Он открыл стол и вынул оттуда большой конверт и блок почтовых марок. Быстро написал короткое письмо, где просил кузена уничтожить копии или хотя бы никому не показывать их до тех пор, пока не выйдет в свет его публикация. Потом наклеил на конверт нужное количество марок и положил его в коробку для почты, которую будут отправлять завтра.

Штайнберг улыбнулся. Так он наверняка отыграется за ту невнятную формулу, которую его кузен опубликовал в прошлом году — какое-то теоретическое уравнение, вызвавшее умеренный ажиотаж в научных журналах. Эти древнееврейские свитки, несомненно, окажутся гораздо более значимыми, чем теоретические изыскания Беньямина.

Соперничество между двумя родственниками и друзьями началось еще в их раннем детстве, и теперь Штайнберг, безусловно, вырвется далеко вперед.

Тут он догадался взглянуть на часы и сообразил, что ему давно уже пора бы вернуться домой, в Вену. Штайнберг запер кабинет, вернулся в библиотеку, оттуда проследовал через другую дверь, выходившую не к реке, а в просторный двор, и обнаружил, что на усыпанной гравием площадке для стоянки автомобилей, где еще недавно стояли несколько автобусов с туристами, не осталось ни одной машины, кроме его старенького, но вполне надежного «Фольксвагена Жук». Миновав ворота, он покинул ухоженную территорию аббатства и выехал на дорогу, ведущую к мосту. В зеркале заднего обзора таяли в сгущавшихся сумерках две одинаковые башни и купол собора Мелька.

За то время, которое потребовалось, чтобы добраться до узкого моста, высоко перекинувшегося через Дунай, у Штайнберга сформировалось четкое представление о том, что будет содержаться в тех публикациях, которые он выпустит по результатам своей нынешней работы.