— Прошу вас. Это очень важно. Я должен поговорить о Нориёси.

При упоминании имени художника надменная улыбка растаяла. Девушка коротко кивнула и взмахнула рукой. Появилась служанка. Девушка шепнула ей на ухо. Служанка открыла дверь и поклонилась Сано.

— Идите за ней, — сказала Алое Кимоно.

В прихожей Дворца божественного сада Сано разулся и снял мечи: бывали случаи, когда бедная юдзё, спасаясь от насилия, хватала оружие самурая и кончала жизнь самоубийством.

В просторном зале женщины и мужчины, болтая и смеясь, возлежали на разбросанных по полу шелковых подушках. Одна дама наигрывала на самисэне известную любовную мелодию. Служанки сновали с подносами, уставленными закусками и чашками с саке. Подносы звенели от щедрых чаевых, Судя по одеждам, гуляли богатые купцы. Миновав зал, Сано вслед за проводницей вышел на веранду.

Перед ним открылся вишневый сад. Лужайки, каменные светильники, фигурный пруд, маленький храм на острове. Летом, наверное, здесь резвилось много компаний. Нынче сад был пустынен. Однако фонарики на зданиях вокруг сада — по одному над каждой дверью — мерцали. Из окон лился свет. Звучал тихий смех. Юдзё развлекали клиентов в интимной обстановке.

Служанка указала на дверь за левым углом:

— Здесь, господин.

Сано постучал. Подождал. Прислушался.

— Войдите, — откликнулся голос с преувеличенной радостью.

Сано отодвинул дверь и поклонился. У лакового туалетного столика на коленях стояла женщина.

— Добрый вечер, госпожа Глициния. От приветливости не осталось и следа.

— Я ожидала кое-кого другого. Кто вы? — В отличие от Алого Кимоно она говорила на чистом, без примеси диалекта языке.

Сано снова поклонился и назвал себя.

Глициния совершенно не соответствовала его представлению о подружке Нориёси. Он полагал, что та в возрасте, этакая мамочка для клиентов. Оказалось, Глицинии не больше двадцати лет. Юдзё высшего разряда. Роскошное кимоно в черно-белую клетку. Броское украшение в виде цветов лиловой глицинии и бледно-зеленых листьев, спускающееся по диагонали от левого плеча к подолу, наверняка очень дорогое. Удивительно широкие глаза, придающие прелестному лицу вызывающее выражение.

Просторная комната отражала высокий статус и оттеняла красоту юдзё. Великолепные вещи: шелковые одеяла и матрас, резные лаковые сундуки и шкафы, раскрашенные светильники. В алькове стояла селадоновая ваза с засушенной веткой зимней вишни, несомненно, работы настоящего мастера, на стене висел свиток с классическим китайским стихотворением, иероглифы выполнены неподражаемым каллиграфом из Киото.

— Я здесь по поводу вашего друга Нориёси, — сказал Сано, оторвавшись от изучения комнаты и переведя взгляд на женщину.

Ее глаза, влажные и яркие, потемнели. Резко отвернувшись к круглому зеркалу, стоявшему на туалетном столике, Глициния взяла гребенку и принялась укладывать волосы, поднимая длинную блестящую массу на висках и сооружая сложный пучок на затылке. Движения были медлительны и томны. Сано, несмотря на то что все его помыслы были сосредоточены на расследовании, нашел их в высшей степени эротичными.

— Я не хочу говорить о Нориёси. Я жду гостя. — Голос женщины задрожал. — Прошу вас, уходите. Сейчас же.

Печаль и отсутствие враждебности в голосе подсказали Сано, что скорбь, а не гнев является причиной грубых слов. Он помолчал, не желая раздражать ее спором, но и не собираясь пока уходить.

Глициния бросила гребень на пол и повернулась к Сано.

— Ну? Чего вы ждете? — В глазах блеснули слезы. — Если вы пришли сказать, что Нориёси покончил жизнь самоубийством из-за любви к какой-то глупой гусыне из высшего света и что его тело будет выставлено на обозрение зевак у реки… так это я уже знаю.