— Сара сейчас живет здесь?

— О, нет... — Улыбнувшись, он бережно водрузил фотографию на прежнее место. — Она в Париже. Учится в консерватории. Для своих семнадцати она играет, впрочем... — Оставив Дайну в одиночестве, он перешел на другой конец комнаты и вставил кассету в деку. — Время от времени она присылает нам записи своей игры. — Он нажал кнопку, и почти мгновенно из динамиков полилась музыка. Это был Моцарт, и его волшебная мелодия засыпала комнату серебристой пылью.

Дайна внимательно следила за выражением на лице Бонстила, одновременно слушая превосходное исполнение: помимо блестящей техники, Сара обладала еще одним достоинством, как музыкант — она играла с подлинной страстью. Мягкая улыбка, застывшая на губах лейтенанта, была отражением выражения лица дочери на фотографии. Дайна подумала о Генри и Джейн Фонда, принадлежащим к разным полам и поколениям, и тем не менее в определенные моменты похожих друг на друга, как две капли воды.

Однако в улыбке Бонстила, казалось, проглядывала боль, затаившаяся внутри. Через некоторое время Дайна была не в силах выдерживать болезненную напряженность этой улыбки и отвернулась в сторону, не дожидаясь окончания музыки.

Его слова вдруг опять всплыли в ее сознании. «Как я ненавижу это место!» Разумеется, иначе и быть не могло. Здесь все ему было чужим, за исключением фотографии Сары и, возможно, рояля, на котором она стояла. Атмосфера в доме была холодной, почти мрачной, как в больничной палате. Если интерьер его отражал особенности душевного склада хозяйки, как это обычно бывает. То Дайна недоумевала, что вообще мог Бонстил найти в своей жене. Что-то непостижимое, — сказал он. Не было ли это непостижимое той самой тайной женской плоти и ума, которая рождает любовь в сердцах всех мужчин?

В гостиной наступила тишина.

— Она играет чудесно, Бобби. — Вдруг она увидела, что Бонстил плачет, и его боль обожгла Дайну. Она подошла к нему и положила руку ему на плечо. — Мне жаль, — прошептала она. — Мне жаль. — Она несколько раз повторила эти слова — бессмысленный набор звуков, помогающих облегчить тяжесть, лежащую на сердце.

— Глупо, — отозвался он, отстраняясь от нее. — Просто глупо. Мне не следовало ставить эту кассету.

— Напротив, я рада, что ты включил ее. Такое исполнение предназначено для слушателей.

— Карин не понимает этого, — он говорил так тихо, что Дайне пришлось наклониться вперед, чтобы расслышать его слова. — Она считает, что Саре надо кататься на лыжах или коньках. Заниматься чем-нибудь, что укрепило бы ее.

— Всякое учение укрепляет мозги человека, — возразила Дайна.

Бонстил пристально посмотрел на нее и несколько раз моргнул. У Дайны вновь возникло ощущение, будто он видит ее впервые в жизни.

— Вы знаете, вы совсем не такая, какой я вас представлял.

— Я не слишком испорчена? — она улыбнулась. Он рассмеялся.

— Нет, совсем нет, — внезапно он отвернулся, точно вспомнив нечто важное. — Я должен объяснить причину — иную причину — по которой женился на Карин.

Он подошел к строгому и аккуратному письменному столу, стоявшему в дальнем углу гостиной в тени какого-то высокого растения. Еще до того, как он протянул Дайне то, что достал из ящика стола, она уже знала, что это такое.

Пока она читала, он тихо вышел на кухню и приготовил превосходный салат из рыбы, тропических овощей и лука с помидорами. Затем он пригласил Дайну к столу и, поставив тарелку только перед ней, открыл бутылку белого вина.