Она шла в сторону северной части города, разглядывая на ходу дома, сменявшие один другой, как на конвейере. Время от времени она искала взглядом таблички с названием улицы, но не находила их. За все время ей не попалось навстречу ни одного перекрестка.

Внезапно она очутилась возле небольшого ресторанчика и зашла внутрь, чтобы согреться. Она узнала покрытую глазурью итальянскую плитку на стенах, и низкий, обитый жестью, потолок. Густые запахи готовящейся пищи обволакивали ее.

Круглолицые молчаливые люди наблюдали за тем, как она торопливо пробирается мимо столиков, заставленных тарелками и бутылками. Она вспотела и начала дрожать от напряжения, но почему-то не могла додуматься расстегнуть теплую куртку.

Прямо с порога она устремилась к заднему самому лучшему столику, стоявшему возле окна. Оттуда открывался вид на глухие грязные кирпичные стены, испещренные всевозможными надписями. Тощий пес, бродивший по булыжной мостовой, остановился и поднял шелудивую заднюю ногу.

Сидевший за столиком человек жадно жрал — именно жрал, а не ел — блюдо, представляющее собой обжаренные в масле яблоки. Он то и дело запускал здоровенные ладони, заканчивавшиеся клешнеобразными пальцами, в глубокую тарелку и запихивал еду в широко раскрытый рот такими пригоршнями, что всякий раз ронял по несколько кусков.

Она стояла неподвижно, вглядываясь в это лицо, в бледные, почти бесцветные глаза и шапку рыжеватых волос. Жир капал с тонких губ, а к розовым щекам прилипли кусочки пицци.

Она произнесла вслух имя, его имя, и лицо медленно обратилось к ней. Не вынимая из кармана правую руку, она обхватила пальцами теплую рукоять пистолета. Нащупав курок, она вытащила оружие и несколько раз выстрелила в упор в потное, заляпанное жиром лицо.

Ничего не произошло, и, опустив глаза, она в ужасе уставилась на золотую статуэтку, которую держала в руке, направив голову в сторону раскрытого рта.

Лицо оглушительно захохотало. Капельки жира и крошки полетели во все стороны от растянувшихся губ и остро заточенных краешков ослепительно белых зубов, и она увидела черный, зияющий провал рта, огромный, как ночное небо. Пронзительный хохот заполнил весь ресторан, отражаясь от низкого потолка и выложенных плиткой стен, и она развернулась, намереваясь бежать куда глаза глядят. Однако жесткая здоровенная рука кольцом сдавила ее запястье.

— Постой, моя милая. — Она прочитала эту фразу по движениям губ и в тот же миг обнаружила в своей открытой ладони настоящий пистолет. Крепко сжав его в руке, она, не раздумывая, нажала на курок. Раздался страшный грохот; пистолет дернулся в ее руке раз, два, три.

Однако развороченное пулями, истекающее кровью лицо принадлежало не Аурелио Окасио. Это было лицо Джорджа.

Раздался новый взрыв хохота, еще более грубого и жесткого, и когда она, не помня себя, стремглав кинулась в ночь, он летел ей вслед, гремел в ушах с неослабевающей силой...

Она громко закричала и проснулась. В вышине над ее головой какая-то птица с ярким оперением, возможно кардинал, издавала пронзительные крики, подозрительно напоминавшие отголоски вчерашней вечеринки или смеха из ее сна.

Все еще полусонная, она зажмурила глаза, с трудом соображая, где она находится. Где-то между Нью-Йорком и Лос-Анджелесом. Разлепив сухие губы, она села на траву и позвала почти шепотом:

— Рубенс?

Поежившись, она притянула колени к груди и положила кружащуюся голову на ладони. Ужасная головная боль впилась в нее острыми когтями, и Дайна, зарычав, как раненый зверь, открыла глаза навстречу солнечному свету. «Мне надо подняться и уйти в тень», — подумала она и осталась сидеть на месте.

— Рубенс? — она осторожно огляделась вокруг.