Бьерн любил поговорить о былом. Но целительское дело знал, даже его журчащий, негромкий голос звучал словно бы успокаивающе.

– А ратника вашего я вылечу. Если живой до сих пор, если богам угодно сохранить ему жизнь, может, и вылечу… Да вы хоть любого спросите – кто самый сведущий в лекарском деле на побережье? Бьерн Полторы Руки, скажут! И правильно скажут! Бьерн Полторы Руки, хвала Одину, долго живет, многое знает… К кому все бегут, если скотина хиреет, если зубы ноют, если кости ломит? Ко мне все бегут, помоги, мол, избавь… А если можно помочь, почему ж не помочь? Воин ваш, конечно, искалечился сильно, косточки живой не осталось, но если будет угодно богам, значит, выживет… – без остановки журчал Полторы Руки.

Дружинники оставили хозяину серебра, еще потоптались во дворе и ушли.

5

Сьевнар Складный ничего этого не знал и не видел. Он так и не приходил в сознание.

Со стороны казалось, он вообще ничего не видит и не чувствует. Лежит, как колода, на широкой деревянной скамье, куда его втроем переложили Бьерн, жена хозяина Ильма, и дочь Сангриль.

Но это было не совсем так. Он чувствовал. Только жил при этом где-то очень далеко, в прошлом. Снова стал маленьким поличем Любеней, которого походя украли дружинники молодого ярла Рорика.

Ему, опять семилетнему, было тоскливо и страшно от новой судьбы. Одинокой, злой судьбы мальчишки-раба.

Пройдет еще много времени, много волн разобьется о каменистые берега фиорда, прежде чем мальчик-раб станет мужчиной и воином дружины. Заслужит право сидеть на верхнем, почетном конце стола, наряду с прославленными ратниками.

Как это получилось? Тоже случайно. Повезло. Остался в живых, не погиб от голода и холодов, не упал как старая кляча от непосильной работы. И свеоны приняли его, как равного, одарили нерушимым дружинным братством и дали оружие, и место на руме драккара.

Повезло?

Нет, не так. Не везение – судьба! И – оберег Велеса, незримо сохраняющий его во всех предрягах, когда жить, кажется, нет уже ни сил, ни возможности. Дядька Ратень, могучий волхв, умирая, отдал ему весь свой дух без остатка, прикрыл своей силой-живой, как широким щитом, думал повзрослевший Любеня…

Да, дружина Рорика вернулась из Гардарики без славы и богатой добычи. А он, Любеня, стал рабом с пригнутой к земле головой. Словно сразу сделался старше на много лет. На целую жизнь старше себя, прежнего.

Может – больше, чем на целую жизнь. Словно он умер, и родился заново, уже в другом месте – темном, страшном.

Он помнил, ярлы-владетели сначала все допытывались у него, маленького, про какие-то сокровища князя Добружа, которые, якобы, укрывают поличи в своих лесах. А что он знал?

Слышал про сокровища князя, да! – честно отвечал Любеня. Про них все слышали, не только поличи, во всех родах знают, что есть они, лежат где-то. Взрослые говорили между собой, а он слышал, да, есть. Где? А кто же их знает…

Кто может знать? Князь Добруж может, его, чай, сокровища-то. Да только он ничего не скажет. Потому что умер. Волхв Ратень сам закрыл глаза беглому князю, проводил его на огненную дорогу. С огненной дороги, однако, никто не возвращается. Волхв? Тоже мог знать. «Так ведь он тоже умер, ваши же воины посекли его мечами на берегу Лаги, что ему теперь говорить! – сердился Любеня на непонятливость свеев. – Сами посекли, а сами спрашиваете…»

Конечно же, он не врет, а чего ему врать-то? Все умерли, что тут скажешь…

Ярл Рорик много смеялся от его ответов.