— Когда земля трясется, это значит, бессмертные подают нам весть. Мы уходим из этого места, великий царь.

Аргелин побелел от ярости.

— Здесь часто бывают землетрясения, и они ничего не значат! Вы сделаете, как я велел. Разобьете глупую ухмылку на лице этого мальчишки!

Он развернулся, поднял глаза и вдруг застыл как вкопанный. Сетис ахнул.

Пьедестал был пуст.

Третьи Врата

Дорога Снедающего Голода

Двери в царство смерти очень малы и открываются неожиданно.

Они таятся в ядовитых зубах змеи, в хвосте скорпиона, в листьях аконита, в полете копья. Войти в них может каждый, в любую минуту.

Смерть проста, но люди усложняют ее. Они придумывают к ней дорогу, нагружают себя богами. Сочиняют мифы о царях, колдунах и младенцах.

Повсюду в пустыне умирают живые существа. Умирают молча, миллионами, каждый час, каждый миг, и не устраивают из этого суеты. Но люди о них не думают.

Я был и насекомым, и кошкой, и бабуином. Прошлой ночью я превратился в мышь, которую унес ястреб. Не успел я пикнуть, как меня сожрали, и место, куда я попал, было темным и красным.

Я бы рассказал, если бы меня спросили.

Я бы сказал, что из Садов нет дороги назад.

Точнее, только одна.

Под ними содрогается земля

Яростный рев Аргелина был слышен даже в Нижнем Доме.

Мирани распахнула дверь и втащила Орфета.

— Сюда! В кухню!

Он вошел. У него на руках бессильно обвис бледный Алексос. У дверей стояла скамья, усеянная обглоданными костями, Мирани смахнула их, и толстяк уложил мальчика. Его голова бессильно свесилась набок.

— Что нам делать? — простонал Орфет.

Она ничего не могла придумать. Когда она увидела, как он вскарабкался на пьедестал, обнял статую и превратился в нее, когда камень смягчился и стал его кожей, когда ожившая скульптура обратила к Мирани свою спокойную улыбку, девушка оцепенела, будто сама поменялась местами со статуей.

А потом содрогнулась земля, и он упал, обессиленный, прямо в подставленные руки Орфета.

Она коснулась его губ, лба. Он дышал, был теплый.

— Алексос!

Орфет обернулся.

— Его ищут.

— Они обшарят всё святилище. Здесь сотни кладовых.

— Тогда куда нам идти?

Она перевела дыхание.

— В Верхний Дом. Скорее!

Но тут Алексос шевельнулся. Закашлялся, шепнул что-то, открыл глаза. На миг их синева затуманилась, как будто его холодили какие-то воспоминания, сокрытые в мраморе; потом он слабо улыбнулся.

— Понеси меня, Орфет. Я очень устал.

Толстяк, радостно чертыхнувшись, подхватил мальчика. В голове у Мирани опять заговорил голос.

«Камень, Мирани. Какой он плотный, какой темный. Как в нем холодно! Наверно, смерть — она тоже такова».

Затрещала под ударами дверь. Мирани схватила Орфета за руку.

— Сюда.

Они пробежали по опустевшим кухням и кладовым, выскочили во двор, потом в иссохший сад, где бледные лучи луны заливали белый фасад дворца Девятерых. Мирани через две ступеньки помчалась по лестнице на верхнюю лоджию, Орфет, запыхавшись, еле поспевал за ней. Она пролетела по коридору, мимо застывшей красоты мертвых Гласительниц, юркнула в самую дальнюю комнату. На двери был нарисован скорпион. Ее бывшее жилище.

Она распахнула дверь.

В комнате всё оставалось по-старому: небольшая кровать, табуретка, два окна, окаймленных лунным светом. В сундуке, наверное, еще лежат ее свернутые платья. Но не из-за этого она вдруг остановилась и удивленно распахнула глаза.