У стен, глядя на него, сидели жрицы. У них был отрешенный вид, какой бывает у пленников, потерявших надежду. Он с первого взгляда заметил, что Мирани здесь нет. При его появлении одна из жриц — кажется, Персида — вскочила.

— Я тебя знаю, — прошептала она.

Он бросил им ключи.

— Выходите. Идите к Северным воротам. Там найдете человека по имени Шакал, он отведет вас на Остров. Скажите ему, что я пошел искать Мирани.

Они не мешкали. На полпути к дверям Персида спросила:

— Это что, восстание?

Он пожал плечами.

— Если увенчается успехом — значит, восстание.

Перед дверями комнаты Аргелина зияла пустая ниша, где раньше стояла статуя Царицы Дождя. Сетис шепотом вознес ей молитву и осторожно приоткрыл дверь.

— Великий царь? — прошептал он.

В комнате было темно. Только на столе, заваленном новыми приказами и распоряжениями — Сетис устал бороться с этим бумажным ворохом, — мерцал крохотный ночник. Его огонек отражался в стеклянных глазах тигра, в полированном золоте чаши для фруктов, полной гнилых гранатов — они слиплись в сероватую массу, подернутую мягкой плесенью.

Сетис прошел по замусоренному полу. Из глубины комнаты, из темноты, донесся шепот. Тихий голос что-то бормотал, быстро, бессвязно, как в лихорадке. Обогнув кушетку, застеленную шкурой зебры, он увидел, откуда исходит этот шепот.

В дальней стене была маленькая дверь, которая, сколько он помнил, никогда не открывалась. Он всегда считал, что в этой комнате генерал спит, а сейчас вдруг заметил, что низенькая дверь приоткрыта, и изнутри пробивается лучик света, тусклого, багрового, зловещего, как отблеск пламени.

Сетис неслышно подошел ближе. Коснулся ладонью деревянной створки, ощутил ее прочность, крепость приваренных поперек железных брусьев двойной толщины. Потом, едва дыша, заглянул.

Комната была полна пламени.

Стены в ней были огненно-красные, сверкали бесчисленными гранями тонких рубиновых пластин. Пол тоже был красный, усыпанный странным кровавым песком, который добывали в приисках Калессара, — не песок даже, а истолченные в пыль кости исчезнувших чудовищ, более древних, чем горы.

На полу скорчился Аргелин. Он сидел спиной к Сетису и шептал, и слегка покачивался в такт словам, опустив голову, обхватив себя руками. Мантра, которую он повторял, состояла из одного-единственного слова, и неслышный шепот его был тише, чем шелест волны на заброшенном берегу.

— Гермия, — шептал он. — Гермия. Гермия.

И она была вокруг него, повсюду, в отблесках бесчисленных свечей. Со всех сторон на него с неизменной укоризной взирали ее портреты: большие и маленькие, из камня и терракоты, из слоновой кости и сандалового дерева. Черные — из гагата, голубые — из ляпис-лазури, зеленые — из малахита. В этой пламенной комнате Гермия была повсюду — на столах, на полках, она стояла в полный рост, расхаживала по белому мрамору, сидела на расписных тронах, протягивала к морю деревянные руки, стояла в маске и регалиях перед Оракулом. В ее сердитых глазах сверкали отблески пламени, легкий ветерок шевелил платье.

Сетис не мог сдвинуться с места. Хотел попятиться, уйти, но не смог. Ему казалось, что он не издает ни звука, однако сердце бешено колотилось, а дыхание оглушительными хрипами рвалось из груди.

Аргелин прервал молитву, поднял голову. Сетис отступил на шаг, но было поздно. Очень осторожно, полностью владея собой, Аргелин обернулся.

На его лице плясали красные отблески света. Он ничего не сказал.

Сетис открыл было рот, чтобы извиниться, придумать какой-нибудь предлог. Тягостное молчание было насыщено угрозой. Потом генерал встал, взял со стола кривую бронзовую саблю и одним хорошо рассчитанным взмахом оттеснил Сетиса к стене, глубоко погрузил острие в кожу на шее.