– Уважаемые кандидаты, прошу выступить вперед, – провозгласил Сиприано Гуадалупе.

Такой уж у нас обычай: кандидаты становятся в центре площади, сторонники каждого выстраиваются позади своего кандидата. За кем цепочка длиннее – тот и победил, вот и все. Магно Валье и Хувеналь Ловатон выступили на середину – там стояла фигура в ярком разноцветном пончо.

– Это что ж такое, сеньор Гуадалупе? – загремел Магно Валье.

– Представитель кандидата Агапито Роблеса, – отвечал Гуадалупе спокойно.

– Я протестую, – воскликнул Хувеналь Ловатон.

– Пусть решает община! – сказал Валье.

Гуадалупе не возражал.

– Кто согласен, чтобы община голосовала за представителя кандидата, будть то пончо его или сомбреро, поднимите руки.

Поднялось почти триста рук.

– Вы что, с ума сошли? – возмутился сержант. – Будете голосовать за пугало?

– Господин сержант Астокури, – отвечал Гуадалупе, – прошу повежливей. Здесь не Полицейское управление, здесь распоряжаетесь не вы, а община.

Сержант умолк.

– Соглашайся, Магно, – сказал Хувеналь Ловатон. – Одни только дураки станут голосовать за пугало. Если же Янакоча его выберет, так ей и надо.

– Имеется три кандидата. Прошу голосовать, – заявил Сиприано Гуадалупе.

Четыреста тридцать человек выстроились позади пылающего пончо. Восемьдесят встали за Магно Валье, сорок четыре – за Хувеналем Ловатоном.

– Агапито Роблес Бронкано вновь избран общиной Сан-Хуанде-Янакоча еще на четыре года, – провозгласил Сиприано Гуадалупе.

– На четыре года? Вы думаете, что еще существуют годы? – засмеялся Магно Валье.

Сержант Астокури рассвирепел – выхватил револьвер, шесть раз подряд выстрелил в пончо Агапито и удалился, проклиная тот день и час, когда его назначили в это окаянное место, где реки стоят, а люди голосуют не за живых кандидатов, а за их пончо. Было двенадцать часов. Солнце обливало палящими лучами взволнованную толпу.

– Прошу называть кандидатов на должность главы общины, – объявил Сиприано Гуадалупе.

Назвали Элисео Карвахаля, потом еще несколько человек – безупречных членов общины. Но тут учитель Николас Сото возвысил голос:

– Предлагаю сеньора стражника Исаака Карвахаля.

– Есть другие кандидаты?

Молчание. Сняв шляпу, по-военному, по стойке смирно застыл под раскаленным солнцем Исаак Карвахаль. Побледнел, крупные капли пота выступили на его лбу. От жары или от волнения? Только накануне спустился он с гор, чтобы принять участие в выборах. На улице Эстрелья встретился с Элисео Карвахалем.

– Поздравляю, братец.

– С чем?

– Говорят, тебя выберут главой общины.

– С ума ты сошел, что ли?

– Я рад за тебя, братец. Не из тщеславия, а потому что, видишь ли, – голос Элисео слегка дрогнул, – ты сын моего дяди и мне хотелось бы, чтоб ты оставил своим детям незапятнанное имя.

Элисео Карвахаль ушел, помахав на прощание рукой. Долго стоял Исаак в смутных лиловых сумерках, и смутно было у него на душе. Год прошел с тех пор, как вышел он из тюрьмы и по рекомендации Агапито Роблеса был назначен стражником. Давно уж никто не называл его желтяком. Монтенегро ненавидели всех Карвахалей. Мало того: слуги Монтенегро вечно их задирали. В Ракре, в пивной Ильдефонсо Куцый кричал Исааку: «Собака! Хозяин кормит тебя, а ты кусаешь его за руку».