— Сдашь, значит? Ты же вор в законе, а, Ленчик, ты же Леня Питерский, — не нравится, пидор, что я знаю кто ты. — Ты ж по понятиям должен жить, Ленчик, и с мусорами дел не иметь, ни с русскими, ни с американскими. А ты мне зоной угрожаешь. В падлу это, Ленчик, — и когда братва в Москве узнает, проблемы у тебя могут быть, как думаешь?

— Слышь, сучка! — выдыхает злобно, и ярость в неприятных глазах, и меня обдает гнилостным дуновением, хотя сидим не очень близко друг к другу. Зрачки расширяются, как у наркомана, вколовшего дозу и теряющего контроль над собой, затопляют ненавистью белки, и кажется черная липкая субстанция сейчас брызнет на стол. — Ты кончай тут понтоваться — понятия ей! Ты сама-то кто — подстилка в натуре, твое дело ноги раздвигать, когда скажут, да в рот брать, если кто даст, и тебе никто слова тут не давал…

— Ну раз ты живешь не по понятиям, разговор другой, — легко соглашаюсь, судорожно ища нужные слова, боясь вывести его из себя, потому что это последний раунд — за ним только стрельба может быть. — Братве я в Москву за тебя позвоню…

Он ухмыляется: ясно без слов, что никуда я не позвоню, что знает от Виктора, что я искала помощи и никаких концов у меня там нет. Что ж, он прав.

Пауза мне нужна — хорошо, что официант крутится неподалеку, поглядывая на нас недовольно. Еще бы: сидим вот уже минут двадцать минимум, а заказали только тортильяс и пиво. Прошу его повторить, гляжу на Ленчика, который тоже кивает, — мне сейчас временное перемирие нужно, без эмоций и повышенных тонов.

— Послушай, Леня, — начинаю спокойно. — По твоим словам, банкир заказал моего мужа, а я в ответ хлопнула банкира. Допустим, что так. Послушай меня, пожалуйста: он убил моего мужа, а ты мне говоришь, что я неправильно поступила. Я что, должна была его простить?

— Завалили бы его с Корейцем, и весь базар, — реагирует Ленчик. — И надо было падлу завалить, а ты с него захотела бабки снять. Да и Вадюха твой с него поимел. Но вы же его на чужие бабки хлопнули — люди год искали, пока не нашли концов. Арабов каких-то трясли, летали по миру, выясняли. Я тебя понимаю — я бы сам Кронина завалил, нет базара. Но чужие лавэ отдай. Сечешь?

Да, глупо было рассчитывать, что Ленчик прослезится. Что теперь будем делать?

— Значит, так, Леня, — произношу окончательно, дожевывая острейшую лепешку и запивая ее пивом. Аппетит, конечно, на нуле, но я думаю, что, если человек ест во время разговора, значит, разговор этот его не трогает, не вызывает эмоций. — То, что я тут услышала, — это интересно, но не более того. Я никакого отношения ни к каким деньгам не имею, нет их у меня и не было. В том случае, если ты обратишься в полицию, я сходу сдаю вас ФБР — помнишь, я тебе в прошлый раз сказала, что у меня диктофон в сумке, а ты распинался за Яшу Цейтлина, как ты его убрал? Запись у меня, кто ты — я знаю, и всех твоих людей знаю — хочешь зачитаю список? Вот он — имена, фамилии, хоть завтра приходи и сдавай, никого искать не надо, у меня даже фотографии ваши есть.