Он знал, что держится отстраненно, почти неучтиво, особенно после разговора за столиком. Райли понимал, что от Танзи это не скрылось — судя хотя бы по тому, что в уголках её рта обозначились обиженные складки, пусть она и пыталась всё время улыбаться. Улыбка, которая, как он знал, была ей необходима для того, чтобы раздавать учтивые кивки, когда их то и дело толкали то справа, то слева. Что ж, с другой стороны, это его устраивало. Если она считает его хмурым, зажатым типом, то наверняка вскоре утратит к нему интерес, который он, сам того не желая, в ней разжёг. Нет, наверное, он покривил душой, притворившись, что «сам того не желает». Или просто утратил бдительность.

Оркестр продолжал играть. Райли невольно задумался о том, что держит в своей руке её нежную кисть, а его ладонь лежит на её узкой талии. Он прислушивался к шороху её платья, ловил плавные движения её тела, когда оно двигалось в ритм его телу. И хотя Райли никогда не считал себя классным танцором, более того, ему ещё ни разу в жизни не приходилось использовать танец в качестве орудия соблазнения, он позволил себе небольшие фантазии на тему, что было бы, не будь у него нужды притворяться. Он представлял, как открыто улыбается ей, как честно и прямо смотрит в глаза, как их тела ритмично двигаются под музыку, представил, что во всём мире только они одни и больше нет никого и ничего. Вернее, только она в его объятиях, он ведёт её за собой по залу… и уводит.

И в следующий момент поймал себя на том, что смотрит на Танзи в упор, а она… явно это замечает!

— В чём дело? — услышал он её вопрос.

Вернее, поскольку оркестр играл громко и слова было трудно разобрать, понял по губам. О, эти накрашенные алой помадой губы, это алое платье, эта песня сирен, коварное творение Клариссы — для Райли они стали чем-то вроде орудия пытки. В следующее мгновение он наклонился ниже, почти вплотную приблизившись к губам, вкус которых ему страстно хотелось узнать. На какое-то мгновение их тела замерли на месте, а его губы застыли всего в нескольких миллиметрах от её.

Увы, всего на какие-то доли секунды, потому что затем Райли скорее почувствовал, нежели услышал, как она носом втянула воздух. Он тотчас наклонился ближе к её уху и прошептал первое, что пришло в голову:

— Мои ноги уже просят пощады.

Танзи остановилась и посмотрела на него — скажем так, с лёгким недоумением. После чего отстранилась, вновь нацепила на лицо эту, черт её подери, притворную улыбку и деланно усмехнулась:

— Мне казалось, это моя реплика.

Райли ничего не ответил, с одной стороны, ругая себя в душе, что остановился, с другой — радуясь тому, что сумел вовремя взять себя в руки. Они продолжили танец, но он постарался увести Танзи на край зала и всё это время вновь упорно таращился куда-то вдаль, на размытую картинку толпы. Через её плечо — такое гладкое, такое нежное, такое восхитительно обнажённое.

И всякий раз, когда на их пути попадались другие танцующие, она сталкивалась с ним. И всякий раз Райли осторожно отстранялся от неё и с тем же упорством избегал смотреть ей в глаза. Поскорее бы добраться до конца зала, где можно будет наконец убрать руки, твердил он про себя.

До их столика было уже, что называется, рукой подать, и одновременно — многие мили, потому что путь преграждали танцующие пары. Танзи снова и снова оказывалась прижатой к его груди, её колени тёрлись о его колени, её дыхание обдавало ему шею. Райли стоило адских усилий, чтобы не послать приличия к чёртовой бабушке и, ухватив её в объятия, привлечь к своему стонущему от возбуждения телу. Пусть усвоит раз и навсегда, что танцевала отнюдь не со Смиренным Агнцем.

Но в тот момент, когда его пальцы сильнее сдавили её талию, когда он заглянул ей в глаза — не мог не заглянуть, не в силах преодолеть соблазн, не в силах превозмочь самого себя, оркестр достиг мощного крещендо и умолк.