* * *

Сегодня с утра Ване опять поплохело. Сильно, просто невыносимо, заболела отсутствующая рука. Как начала гореть от локтя, потом ниже, следом кисть скрутило и аж в ногтях запекло, будто под них кто стал иголки раскаленные вгонять. Это еще спросонья случилось, Ваня левой рукой, здоровой, правую хотел к груди прижать, побаюкать, как Катьку маленькую, когда капризничала. Сунулся, а возле ребер — пустота. А выше — культя. И тут снова так скрутило, что Ваня застонал во весь голос, почти заорал. Нет, наверное, все-таки именно заорал. Потому что прибежала медсестра: что? как?

— Рука… — хрипит Ваня, — так болит, хоть режь!

Медсестра странно на него посмотрела и позвала докторшу. А та, послушав Ваню, сказала странную фразу: «Фантомные боли» — и велела сделать укол. Засыпая, потому что боль вымотала хуже некуда, Ваня никак не мог понять, как так может быть: руки нет, а он ею мается… Укол делают, и все проходит, хотя рука ведь новая так и не выросла? Как лечат то, чего нет? А как болит то, чего нет? На этот вопрос Ваня ответа не нашел. И потому что не знал, и потому что размышлять у него всегда получалось плохо, а уж в таком состоянии тем более.

Когда он второй раз проснулся, санитарка напоила его киселем. Кисленьким таким, розоватым. Вкусным. Мать дома кисель никогда не варила. А вот бабушка в детстве — часто. Нарвет смородины в огороде и заварит кисель. Ваня пьет, а ягоды прямо на языке лопаются! Кислые, щекотные. Объедение!

— Ну, что, Иван, как себя чувствуешь? — Следователь Зорькин. — Говорят, на поправку пошел? Скоро переводить тебя будем.

— Куда? — Ваня аж затрепетал. — Домой?

— Домой? — нехорошо улыбнулся следователь. — Твой дом теперь — тюрьма. И только от тебя зависит, сколько ты там пробудешь. Расскажешь на суде все честно — скостят срок, будешь запираться — на всю катушку отмерят, не поглядят, что ты без руки.

— Чего говорить-то? — мрачнеет Ваня. — Не знаю я ничего. Не помню.

— Не помнишь? Ну, допустим. А кто такие скины, помнишь? Ты же скинхед, так?

— Так, — кивает Ваня.

— Ну! Значит, знаешь, за что борешься. За что?

— За родину, за Россию.

— А чего за нее бороться? Она тысячу лет была и еще столько же будет. Кто на нее посягает?

— Черножопые! — выплевывает Ваня ненавистное слово, вкладывая в него всю ненависть. — Жиды и большевики.

— Во как! — удивляется Зорькин. — Ну, жиды, то есть евреи, понятно. Они есть и будут, как и любой другой народ, а большевики-то откуда?

— Оттуда! — В Ваниной голове сами собой возникают фразы, слышанные миллион раз в организации, заученные наизусть, как главы из школьных учебников. — Жиды и большевики Россию продали. Когда мы придем к власти, всех перестреляем и перевешаем!

— За что?

— Типа, вы не знаете? — Ваня смотрит на следователя с недоверчивым сожалением: включил дурку и думает, что всех обхитрил. — Все беды России от большевиков. А большевики — это жиды. Про еврейский заговор даже в школе проходят. Весь мир хотят захватить! Они и устроили революцию.

— А почему именно у нас, в России? Не в Америке, например?

Зорькину, Ваня видит, страшно интересно с ним разговаривать. Как про жидов базар пошел, так следак и про организацию забыл, и про драку. Видно, тоже из сочувствующих, только показать не может, стесняется.

— Да потому что Америка сразу под них легла. И только истинно русские им сопротивлялись.