Чуть позднее, лежа в теплой пузырящейся минеральной купальне, пока служанки накрывали ужин, Ангелина хмурилась и спрашивала себя, не сделала ли она огромную ошибку. Как так получилось, что она пошла на уступки, а Нории фактически остался при своих позициях, да еще и выиграл время?

А дальше по коридору, в своих покоях, спал красноволосый Владыка. Он тоже устал так, что даже не захотел есть. За окном царила южная ночь, родная ему влажная и теплая ночь, пели птицы, чуть слышно журчал фонтан в зале.

Рядом с фонтаном, на маленьком столике, все еще стояла шахматная доска с выстроенными друг против друга белыми и черными фигурами. На них падали тени от колышущихся занавесок, и казалось, что они двигаются, меняют застывшие позиции, ведут свою, невидимую человеческому глазу игру.

* * *

Нории пришел к ней рано утром, когда принцесса еще спала, разметавшись на кровати. Посидел в кресле, понаблюдал. Лицо ее сейчас было совсем мягким, и тепло от нее шло мягкое, не буйное, обволакивающее, спокойное. Он буквально чувствовал, как тяжелеют веки, и захотелось лечь рядом, коснуться и заснуть в волнах этого убаюкивающего пламени.

Интересно, как же она выглядит на самом деле?

Красноволосый дракон оставил невесте дары и тихо вышел. Он должен был зайти к Энтери и поговорить.

* * *

Ангелина же сладко проспала время, когда она обычно уже и поплавала, и позавтракала, и сны ей снились легкие, беззаботные. Будто она снова совсем малышка, лет трех, и не знает ни о том, что ей предстоит управлять государством, ни правил этикета, ни того, как должна вести себя наследница Рудлог. И мир вокруг прекрасен и нов, и дни тянутся долго и полны чудесных открытий, и все ее любят – а как иначе? – и можно плакать и смеяться, когда хочется, и сердиться, и даже кататься по полу в истерике, и никто не посмотрит с недоумением или отвращением, не укажет, что это недостойно. Разве что пожурит и поохает, но разве на это нужно обращать внимание? Ведь ее любят за то, что она есть.

Указания и обучение начались потом, но сны этого не показывали. Они сплетались с ее смутными воспоминаниями, как они всей семьей, с отцом и беременной мамой, поехали первый раз на море, в королевскую резиденцию Лазоревое. И как заворожило ее море – до такой степени, что она в свои три года научилась плавать и наотрез отказывалась надевать нарукавники и круги, плескалась на мелководье, ныряла под бдительным присмотром нянек и спасателей, грелась на солнце, строила замки, лепила куличики. И была совершенно, беззаветно счастлива. Так, как могут быть счастливы только маленькие дети, не знающие мира.

Ангелина в последние годы, когда было особенно трудно, иногда вызывала эти картинки и чувства в памяти, но редко, осторожно, чтобы не замазать остроту впечатлений и не растерять их. Это помогало держаться. Ведь воспоминания о счастье легко принять за само счастье.

Она проснулась и еще какое-то время пыталась удержать в голове ускользающие воспоминания. Но сон развеялся. Нужно было вставать.

На столике перед кроватью стояло широкое блюдо, на котором лежало несколько персиков, белых роз, мешочек с чаем. Толстая тетрадь в ручном переплете, грифели в золотых оправах. Заколки на волосы, костяные гребни, без украшений, простые, но необходимые ее отрастающим волосам.

Принцесса вдруг почувствовала, что ее будто оплетают сетью. Встала, решительно взяла блюдо, подошла к окну. Ярко светило солнце, и далеко справа виднелись поломанные деревья. Постояла немного и понесла блюдо обратно.

Все равно он ее не удержит. А тетрадь нужна ей для работы.

После завтрака Нории зашел к ней, задержал взгляд на ее волосах, но ничего не сказал. Уселся напротив, подождал, пока она допишет в тетради.

– Когда и как я смогу связаться с семьей? – спросила Ани, поднимая глаза.