Подполковник Свенсен вспоминал, как он сообщал о находке рыдающей королеве и бледному, на глазах взрослеющему наследному принцу. Девятнадцатилетний мальчишка – разве он мог справиться с подданными, часть из которых была куда опытнее и матерее его? Однако он выиграл все бои, на которые отдельные безумцы, забывшие про то, что означает первая кровь, вызвали его, и стал управлять Бермонтом железной рукой. Иначе никак нельзя было утихомирить самолюбивые и буйные кланы, готовые броситься в войну при малейшей слабости короля. Постепенно все линдморы – вожди берманских кланов – были безжалостно умиротворены, собраны в Совет кланов и если и грызлись, то тихонько, чтобы не дай боги не прознал новый король. А те, кто и прежде верно служил его отцу, стали преданными помощниками сыну.

И вчера, когда они – злые, уставшие как собаки – прибыли к монастырю и настоятельница отказалась выдавать девчонку, от которой их спокойный, сильно заматеревший к своим двадцати девяти годам король просто с ума сошел, подполковник был готов брать Обитель приступом. Но Демьян Бермонт по телефону приказал относиться к святому месту со всем положенным уважением и ждать его.

Свенсен согласился, скрипя зубами. Люди были голодными и заведенными, поэтому он быстро занял их работой по обустройству лагеря, а потом какая-то важная старушка начала таскать из-за ворот, обидно щелкающих створками перед носами желающих заглянуть внутрь солдат, котлы с горячим рыбным супом, пироги и жаркое, и ей помогали, хвалили, благодарили, делали комплименты. Старушка краснела, светло улыбалась и вздыхала: «Эх, сынки, пришли бы вы хоть лет тридцать назад…»

А чтобы среди горячих насытившихся берманов и людей, служивших под началом Свенсена, не начали вспыхивать драки, он разрешил и купание в ледяной воде, и соревнования – кто быстрее обежит озеро, и дурацкое развлечение у ворот. И даже сам поддался общему веселью, хохоча над очередным неудачником, и тоже решил попробовать – так, в шутку, чтобы подчиненным не было обидно: ведь если уж начальство не пустили, то и им не надо сердиться.

Но ворота распахнулись, и подполковник испугался. Так испугался, что хотел сбежать. И только понимание, что после этого он потеряет право командовать – разве трус может быть авторитетом для мужчин? – заставило его сделать шаг во двор Обители. А потом еще и еще.

Очнулся он перед серой деревянной дверью кельи, за которой слышалось тихое женское пение. Какая-то незатейливая народная песенка с повторяющимся припевом, и по голосу никак нельзя было определить, молода ли женщина за дверью или стара, красива или нет.

Свенсен решился, открыл дверь – и замер. На него смотрели золотые и очень удивленные глаза вдовы его погибшего друга, пропавшей почти сразу после смерти мужа. Тарья-Катарина, такая же простая и красивая, как и тогда, когда он увидел ее много-много лет назад в ее восемнадцать. Холодная и гордая, настоящая дочь Бермонта, с русой косой, заплетенной вокруг головы, с мягкими губами и плавной линией плеч, с неторопливыми движениями рук, которыми она вышивала какую-то картину. Играло радио, ему она и подпевала минутой ранее.

– Баронесса Лифтор, – сказал подполковник сипло и опустился на одно колено.

– Здесь я просто Тарья, – ответила она после паузы. Отложила пяльцы, аккуратно сложила руки на коленях. – Зачем ты пришел сюда?

Он поколебался. Еще можно было уйти, и это было бы правильно. Но все-таки ответил ритуальной фразой:

– За благословением Великой Богини. Ты примешь меня?

Пропавшая баронесса молчала очень долго, и Хиль не поднимал глаз.

– Встань и возьми, – произнесла она наконец. Очень тихо, почти неслышно.

Кто же называл тебя холодной, прекрасная? Кто этот глупец? Кто твердил себе, что ты горделива и заносчива? Кто почти перестал посещать дом лучшего друга после вашей с ним свадьбы?

Тот, кто никогда не пробовал твоих губ вкуса первого летнего меда и твоей кожи, сладкой как молоко.