121

Альберто Моравиа

были окна, из которых, при желании, можно было загля­нуть ко мне в студию. И я сказал как ни в чем не бывало:

—  Взгляни-ка, окно… Пожалуйста, задерни как сле­дует шторы.

—  А, да, шторы, — сказала она и, послушно повер­нувшись, все так же на цыпочках пошла к окну. И вот, пока она шла, пока в пространстве комнаты перемещал­ся этот странный телесный аппарат, наполовину жен­ский, наполовину детский, мне вдруг в первый раз с тех пор, как мы познакомились, захотелось причинить ей страдание. И это желание тут же перенесло меня в дале­кую пору детства, напомнив об одном случае из моей жизни, когда я тоже сознательно совершил жестокость.

В те годы у меня был большой полосатый кот, которо­го я очень любил, но который частенько мне надоедал, особенно когда оказывались исчерпанными те немногие игры, в которых бедный зверь мог продемонстрировать свою смекалку. В конце концов скука пробудила во мне жестокость, и я придумал следующую игру. Положив в тарелку немного сырой рыбы, до которой кот — я это знал — был большой охотник, я ставил ее в углу комнаты. Потом шел за котом и, дав ему понюхать рыбу, относил в другой угол и ждал, что он будет делать. Кот сразу же бросался к тарелке, и все его тело от носа до кончика хвоста источало плотоядную радость; но едва он добегал до середины комнаты, как я хватал его за шкирку и отно­сил в исходный пункт. Я повторял эту игру, если только можно назвать это игрой, несколько раз, и по мере того как коту делалось все яснее, что он стал жертвой какого– то рокового невезения, поведение его на глазах меня­лось. Поначалу, во время первых прыжков, он выглядел сильным, алчным, уверенным в себе; потом сделался ос­мотрительным, осторожным, как будто надеялся, что,

122

Скука

если он будет еле заметно перебирать лапами и припа­дать к полу, ему удастся усыпить мою бдительность, а может, он думал, что вообще станет невидимым; под ко­нец же бедняга ограничивался тем, что делал еле замет­ное движение в направлении тарелки: лукавая и вместе с тем трогательная попытка, не тратя понапрасну сил, убе­диться в неизменности моей жестокой воли. И вдруг не­ожиданно все переменилось: кот заговорил. Я хочу ска­зать, что, повернув ко мне голову и глядя прямо в глаза, он промяукал что-то необычайно выразительное — тро­гательное и в то же время рассудительное, словно хотел сказать: «Ну зачем, зачем ты это делаешь? Зачем ты со мной это делаешь?» Эта мяукающая речь, такая ясная и красноречивая, сразу же заставила меня устыдиться. По– моему, я даже покраснел. Взяв беднягу на руки, я сам поднес его к тарелке и дал ему спокойно съесть всю рыбу.

И вот сейчас, глядя, как Чечилия на цыпочках по­слушно идет к окну, я решил поиграть с ней в ту же жестокую игру, в которую когда-то играл с котом. Ведь и она тоже подходила к дивану с мыслью о том, как она удовлетворит сейчас свой аппетит, и она, как когда-то кот, всей своей фигурой излучала этот аппетит — такой естественный и такой здоровый. И вот сейчас я начну с ней ту же игру, но на этот раз ясно понимая, зачем я это делаю: посредством жестокости я хотел восстановить для себя разрушенные скукой связи с окружающим миром.

Чечилия тем временем подошла к окну, задернула шторы и направилась назад к дивану. На ее лице, только что выражавшем смиренную услужливость служанки, ко­торая, даже голая, чувствует себя обязанной выполнить приказ хозяина, снова появилось то сложное, торже­ственное и напряженное выражение, которое предваряло любовный ритуал.