В его движениях плыло столько беспокойства, заботы, что я моментально понял между этими двумя все слишком серьезно или только сложно. Расстояние между нами стремительно сокращалось, отчего я поспешно ступил назад, так сказать, ретируясь, но все ситуацию спас пес. Он внезапно сделал широкий прыжок вперед и вбок, и прямо-таки врезался головой, а после и всем телом в ноги мужчины. Не то, чтобы сбивая его, но, однозначно, останавливая. Беловук враз замер, качнувшись взад-вперед и явив на лице негодование, басисто, однако с бархатным, раскатистым тембром сказал:

— Сорочай, прекрати! — обращаясь лишь к собаке, слегка оттолкнув его левой рукой от себя. — И когда же Лина, ты отучишь Сорочая, от сей дурной привычки, наскакивать на людей, — теперь, определенно, обращаясь ко мне.

Тем самым не только сообщая мне имя собаки, но и уточняя свое место в этом доме, на правах мужчины, возможно мужа, жениха.

— Сорочай, ко мне, — не скрывая радости в голосе, позвал я собаку, в той порывистости стараясь не забыть говорить от женского лица. Голос Виклины разлетевшись по комнате, кажется, отразился от каменных стен и послышался мне таким высоким, красивым, точно его звуку подыграли скрипка и флейта, одновременно, со всех сторон. И я, так-таки, выдохнул, вроде мгновенно и враз влюбившись в этот певучий, музыкальный голос, наполняющий меня изнутри теплом и чистотой звучания.

Видимо, потому как я заслушался или залюбовался услышанным, не приметил как Сорочай добежав до меня, вновь боднулся головой в ноги. Таким своим поведением больше напоминая кошку, чем собаку. Вызвав ощутимое мое покачивание.

— Вот, опять он, — сердито проронил Беловук и качнул негодующе головой. — Опять, Лина, толкается. И почему, ты, не хочешь меня послушать и обратиться за помощью к инструктору-кинологу. Я уже уточнял в Кинологическом клубе, будет индивидуальный подход. И твой Сорочай в короткий срок научиться правильно себя вести, — тем же назидательно-настойчивым тоном продолжил он, так точно имел на то право, и, по-видимому, собирался углубиться в прочтение проповеди.

Моя бабушка, Светлана Павловна, была, да и есть очень набожная. И когда я находился в поре детства и юности, частенько таскала меня на воскресные службы в христианский храм. В котором, вот также нудно вычитывал, после службы, проповедь один и тот же оплывший от жира священник так, что меня всегда разбирала страшная зевота. Она выворачивала мою нижнюю челюсть в бок, вызывая тугие стоны и хрипы. В каковых (как, впрочем, и в самой зевоте) бабуля подозревала выход нечистой силы.

Вероятно, и в этот раз сработал накопленный, в процессе бессмысленно потерянного времени в храме, рефлекс. И когда Беловук принялся нудно поучать Виклину, я неожиданно громко и раскатисто зевнув, также слышимо простонал. Странно, но я зевнул так, как делал это в своем теле, широко раззявив рот и воспроизведя при его закрытие слышимое ф-р… Как говорила, моя мать в детстве: «Точно тигренок фыркнул». Моя зевота, поведение не соответствовали Виклине, это я сообразил мгновение погодя, когда мужчина, оборвав свою речь на полуслове, резко смолк, и с беспокойством оглядев меня, спросил, не убрав нотки властности и тревоги из собственного бархатистого баса:

— Лина, тебе дурно? Голова болит, кружится. Я пришел тебя проведать, потому как Синя мне позвонила. И не хотел тебя расстроить, прости меня, дорогая.

«О! Выходит я прав, — и вовсе как-то обидчиво, словно имел на то право, подумал я, — они очень близки. Наверно, — стараясь себя поддержать, протянул я, — они пара. Походу, встречаются».

Впрочем, не скрою, последняя фраза как-то болезненно меня резанула. Вроде как ревностью. На которую я, по сути, не имел права. И вообще не имел ничего.

— Да, нет, все пучком! Голова уже прошла! — дополнил я вслух, каким-то запалом.