Впрочем, то ли мои слова, то ли лишь обращение, попытка сбросить руку вызвали на лице Беловука очередное движение желваков на скулах, а сама кожа там совсем густо покраснела, опять же, как и на щеках. Он сам снял руку с моего плеча и с нежностью (которую я воспринял прямо-таки позвоночным столбом) огладил лоб Виклины, его блестящие, красные губы зрительно дрогнули и слегка приотворившись болезненно дыхнули:

— Ты на меня все еще сердишься, дорогая?

Пальцы правой руки Беловука сместились вниз, и, оттянув нижнее веко, Виклины заглянули в ее глаз. И я, внезапно, прицельно стрельнув в расположенный напротив глаз этого мужчины с очевидностью увидел в нем розовую склеру, прикрывающую зеленую радужку, такую же блестящую, как и губы, лишь по окоему с черным зрачком имеющую небольшие всплески коричневого цвета. Да, точно захлебнулся волнением.

Потому как мне показалось, я увидел отражение своих глаз в зеркале (уж, так радужки у нас были идентичны). Впрочем, розоватость склеры вернула мне самообладание и понимание, что я вижу не свои глаза. И вообще, похоже, нахожусь, где-то в другом месте.

Может и впрямь сказочном, волшебном мире.

Ведь, черт возьми! я никогда не слышал, чтобы у землян была розовая склера. Ну, я понимаю там набухшие сосуды и кровоизлияния в склере глазных яблок, указывающих на проблемы с давлением, но тут было по-другому. И сам весь видимый цвет склеры смотрелся розовым.

Хотя, если судить о моих знаниях… Они всегда оставались, столь обрывочны, жалки. Потому ни в чем не имелось уверенности и даже в розовой склере.

Покуда я размышлял о склере и собственных знаниях, Беловук осмотрел и второй мой глаз, оттянув там вниз нижнее веко, огладил подушечками пальцев виски, а потом прощупал пульс на руке. И в окончании осмотра очень мягко улыбнулся, несомненно, оставшись довольным моим состоянием, точнее состоянием Виклины.

— Сегодня, дорогая, ты лучше побудь дома, — озвучил он свое исследование рекомендациями, которые прозвучали хоть и добродушно наполненные бархатистостью его баса, однако, сопровождались привычной ему, как врачу, авторитетностью. — А завтра, если не будет каких болей, можешь поехать в университет. И, само собой разумеющееся, не забудь выпить микстуру, что тебе прописана. — Мужчина улыбнулся сильней, чуть вздев верхнюю губу, один-в-один, как модель в рекламе, стараясь непременным образом показать свои бело-жемчужные, ровные зубы. — Я сейчас зайду к Баташу Мнату, дабы сделать осмотр, и поеду в лечебницу. И если ты не будешь против, загляну к тебе вечером, часиков в семь.

— Ну, да, — плохо скрыв собственное недовольство, довольно кисло буркнул я в ответ, немного подавшись назад, чтобы отдалить от себя заглядывающего мне в лицо Беловука.

Я, впрочем, сейчас и не старался скрыть, как раздосадован на него. В-первую очередь, и, к собственному удивлению, ревнуя его к Виклине. К его чувствам, что ли…

А может только к ее чувствам к нему…

Подозревая, что на его нежность, любовь она (блин!) отвечает взаимностью!

— Я, было, подумал, ты на меня более не сердишься, Лина, — наполненным горечью голосом протянул мужчина. И теперь дрожью отозвались на его лице не только губы, желваки, но и каждая в отдельности черточка, сменив цвет кожи со смугло-персикового на почти красноватый. А я почувствовал радость и, одновременно, раздражение. Радость, что Виклина… Лина была на него сердита. И раздражение на себя, что лез в их отношения, да еще и испытывал от этого упоение.

— Пойми дорогая, — сейчас он заговорил просяще, не скрывая собственной вины от ранее произошедшего. — Вчера я сказал так, лишь потому, что волнуюсь за тебя. Боюсь за тебя. Только по этой причине я говорил об отмене твоей поездки в Сумь. Но я бы никогда, никогда не стал вредить тебе и не посмел бы заявить о твоем заболевании в университете.