— Барт! Отвечай же.

— Я гулял.

— Я знаю. Где?

— Возле ограды.

— Что ты там делал?

— Копал.

— Что копал?

— Червей.

— Зачем они тебе?

— На рыбалку. Она вздохнула:

— Уже поздно, и я всегда против того, чтобы ты ходил на рыбалку один. Попроси отца, может быть, он возьмет тебя на рыбалку в субботу.

— Он не возьмет.

— Почему ты так уверен?

— Потому что ему всегда некогда.

— У него будет время.

— Нет. У него никогда не будет времени. Она снова вздохнула:

— Барт, послушай. Он доктор, и у него много пациентов. Они все — больные люди. Ты бы ведь не хотел, чтобы они страдали?

А мне какое дело? Лучше пойду рыбачить. Слишком много в этом мире людей, особенно, женщин. Я сорвался с места и подбежал к ней, зарывшись лицом в ее колени.

— Мама, пожалуйста, выздоравливай поскорее! Я с тобой пойду на рыбалку! Теперь у тебя нет танцев и репетиций, и ты можешь делать все, на что у папы никогда нет времени! Ты теперь сможешь все время, что проводила с Джори в танцах, проводить со мной. Мама, мама, прости меня за все, что я сказал тебе! — Я рыдал у нее на коленях. — Я не могу ненавидеть тебя! Я не хочу, чтобы ты упала и умерла! Просто иногда я становлюсь злым и не могу остановиться. Мама, пожалуйста, прости меня и забудь все, что я сказал.

Ее руки, гладившие мои волосы, были мягкими и успокаивали. Но на мои непокорные волосы не действовали ни щетки, ни лаки, так могли ли их пригладить ее руки? Я глубже уткнулся лицом, воображая, как посмеялся бы надо мной Джон Эмос, если бы увидел это, хотя я сказал ему, что отвечу матери, когда приду домой, и он улыбнулся, довольный тем, что я так похож на Малькольма.

Он бы сказал мне теперь:

— Тебе не следует поступать так. Не надо открывать никому свою душу. Если бы ты был умным малым, ты бы дал ей понять, что у тебя своя жизнь, у нее — своя. А теперь она найдет способ сбить тебя с твоей цели. А наша цель — спасти ее от искушения дьявола, не так ли?

Я поднял голову, чтобы взглянуть в ее прекрасное лицо, и слезы потекли по моему лицу от мысли, что она живет во лжи. Она сменила трех мужей. Джон Эмос сказал мне, что я способствую ее греху, не заботясь о том, грешно или праведно живет моя мать. Я заставлю ее жить праведно. Я заставлю ее оставить всех мужчин, кроме меня.

Чтобы выиграть, я должен разыграть все карты, и прямо сейчас, а потом выложить по одному всех тузов. Так учил меня Джон Эмос. Обыграй ее, обыграй папу, заставь их убедиться, что я не сошел с ума. Но я все перепутал. Я не сошел с ума, я просто подражаю Малькольму.

— О чем ты задумался, Барт? — спросила она, все еще гладя мои волосы.

— У меня нет друзей. Нет ничего, кроме моих фантазий. Ничего, кроме плохой наследственности — от инбридинга. Это все очень плохо. Вы с папой не заслужили права иметь детей. Вы не заслужили ничего, кроме того ада, который вы сами для себя создали!

Я впечатлил ее. Она сидела, застывшая на месте. Но я рад, что причинил ей боль, какую она всю жизнь причиняет мне. Но отчего я не чувствую счастья? Отчего я не засмеялся от радости, а побежал в свою комнату и бросился на постель, заплакав?

Потом я вспомнил, что Малькольм никогда ни в ком не нуждался. Он был уверен в себе. Он никогда не сомневался, принимая решения, даже неверные, потому что знал, как сделать их верными.

Я нахмурил брови, расправил плечи, поднялся и проскользнул в холл. Я был Малькольм.

В холле я увидел Джори, танцующего с Мелоди, и пошел к маме, чтобы сказать ей об этом.

— Останови это безобразие! — с порога закричал я.