Он покачал головой:

— И ты устроила все так, чтобы я купил эту землю подешевле?

— Кристофер, мой отец скупал земли повсюду. Теперь я их владелица. Но я бы отдала это все, лишь бы опять быть с тобой и Кэти. Никто, кроме меня, не знает вашей тайны, а я никогда не расскажу ее. Я обещаю никогда не ранить ваши чувства, не стыдить вас — лишь только позвольте мне остаться! Позвольте мне снова быть вам матерью!

— Избавься от Джона!

Она вздохнула и наклонила голову:

— Если бы это было возможно.

— Что вы имеете в виду?

— Ты не догадываешься? — Она искала глазами его глаза.

— Он требует выкуп?

— Да. У него тоже никого не осталось. Он делает вид, что ничего не знает о вас с Кэти, но я не уверена. Он поклялся, что не разгласит тайны моего пребывания здесь, потому что иначе я была бы осаждаема репортерами. Поэтому я дала ему приют и содержание, дабы ничто не просочилось за эти ворота.

— Но Барта ты не уберегла. Джори видел, как Джон Эмос постоянно нашептывает ему что-то. Я полагаю, ему все о нас известно.

— Но он не станет делать ничего против вас! — воскликнула она. — Я поговорю с ним, вразумлю его. Я откуплюсь от него… он ничего никому не скажет.

Папа встал, чтобы идти. С минуту он задержал свою руку на ее седой голове. Затем с виноватым видом снял ее.

— Договорились. Поговори с Джоном, скажи ему, чтобы оставил Барта в покое. Не говори Барту, что ты его родная бабушка, пусть ты остаешься для него доброй старушкой, которой нужен внук и друг. Можешь ты сделать для меня хоть эту малость?

— Конечно, — вяло согласилась она.

— И, пожалуйста, надевай снова эту вуаль на лицо. Джори известно, что ты моя мать, но ты же понимаешь? Кто знает, может быть, Кэти решит по-дружески навестить соседей? До сих пор она была занята только своим балетом. Теперь ей не хватает занятий, и она стремится общаться с людьми. Когда она была юной, для нее сидеть в четырех стенах было пыткой… часы казались ей веками, а мать и бабушка… только подстегивали в ней желание бежать на люди.

Голова бабушки вновь горестно упала.

— Я знаю: я согрешила и каюсь в этом. Я молюсь, чтобы жизнь повернулась вспять, но каждый день я просыпаюсь одинокой, и только Барт придает мне надежду.

Я хочу у тебя что-то спросить, — тихим шепотом проговорила она. — Ты любишь ее, как мужчина любит… свою жену?

Он отвернулся:

— Это тебя не касается.

— Но я догадываюсь. Я спрашивала Барта, но он не понял, что я имела в виду. Он сказал мне, что вы спите в одной спальне.

Разозленный, он сверкнул на нее глазами:

— И в одной постели! Теперь ты удовлетворена?

Он повернулся и решительно вышел.

Загадка на загадке. Проклятые загадки!

Почему мама ненавидит его мать? Почему они говорят о спальне и постели?

Я во весь дух побежал домой, не тратя времени на то, чтобы докладывать Джону Эмосу о разговоре. Маму я увидел сразу, но спрятался: она не увидела меня. Она как раз пыталась выползти из этой безобразной коляски. Как странно видеть ее такой же неуклюжей, как я сам, не владеющей своим телом. С трудом поднявшись, она стояла, дрожа с головы до ног. Лицо ее, которое я видел в зеркале, было бледно. Волосы обрамляли его, как золотая рама. Расплавленное золото, горячее, как пламя ада, как бегущая лава.