Эти слова дались Арману с большим трудом. Сидевшая рядом с ним девушка понятия не имела, какое усилие ему пришлось над собой сделать, чтобы говорить ей такие вещи. Сама она пребывала в смятении; вчера вечером она не могла думать ни о чем, кроме болезни своей несчастной бабушки. Сегодня утром герцогиня прошептала «прости меня» еще раз, и Рейн поцеловала и успокоила ее. Но даже если герцогиня поправится полностью — а доктор де Витте вполне на это рассчитывал, — все равно не избежать сложностей. Наверняка последует неприятная сцена с матерью. Разумеется, теперь обе — и бабушка, и мать — вынуждены будут выйти из борьбы, понимая, что их карта бита, но это еще не значит, что они оставят свои надежды на то, что она станет женой Армана, а Клиффорд получит отставку. «Как все запуталось, — горестно размышляла Рейн, — и как все это ужасно. Невыносимо будет увидеть сегодня мать и заявить ей, что вот, я раздумала выходить замуж за Армана, а решила ехать в Лондон и продолжать встречаться с Клиффордом».

Куда же делась та безудержная страсть, которая угрожала поглотить ее несколько месяцев назад? С какой стати она стала теперь так переживать из-за того, что подумают другие? Почему бы ей не прийти сегодня в гостиницу к Клиффорду и не сказать: «Возьми меня с собой в Лондон, ради тебя я брошу всех»?

Ответа на эти вопросы не было. Она знала только, что все еще любит Клиффорда, и была счастлива, что он на самом деле ей писал и тоже любит ее, как раньше. Однако все странным образом изменилось, и Рейн не понимала почему. Может быть, из-за Армана? Она не знала. Ей захотелось вдруг убежать от обоих мужчин и спрятаться где-нибудь.

Бледная, притихшая, Рейн сидела на террасе отеля под большим полосатым зонтиком рядом с высоким белокурым красавцем, по виду англичанином, в сером, отлично скроенном фланелевом костюме с гвоздикой в петлице. Огромный букет гвоздик, завернутых в целлофан, ждал ее на столе. Ну да, разумеется, Клиффорд же знал, что она приедет. И сегодня он был чуть тактичнее, чуть заботливее, чем обычно, — он умел играть на струнах ее сердца.

Клиффорд сказал, что пришел в отчаяние, решив, что они уже никогда не увидятся, и теперь вне себя от счастья. Он еще раз повторил все то, что говорил ей вчера вечером: мол, глубоко потрясен тем, что она не получала его писем, но еще ужаснее было узнать о ее помолвке с этим французским архитектором.

— Вообще-то де Ружман отличный парень, — на всякий случай поспешно добавил Клиффорд. — Разумеется, он поступил благородно — не стал связывать тебя обещанием, зная, что ты по-прежнему любишь меня, мое счастье.

Рейн сидела молча. Сегодня утром она была очень печальна, хотя так чудесно было слушать его приятный родной голос, смотреть в изумительные голубые глаза, которые глядели на нее с таким призывом и лаской, и на этот взгляд отзывалось все ее существо. Но почему, почему ее постоянно преследует призрак Армана? Друга, советчика, брата и несостоявшегося возлюбленного. Человека, который был рядом с ней во всех ее бедах и помог пережить долгие томительные недели в Канделле, когда она не получала писем от Клиффорда.

— О, Клифф, — наконец заговорила девушка. — Мне так плохо. Понимаешь, я ведь сильно обидела Армана.

Молодой человек нахмурился, но постарался побороть свое раздражение.

— Да, разумеется… неловко вышло. Жаль, что я не приехал на день раньше. Чертовски глупо как-то. Но он ведь знает, что ты дала мне слово прежде, чем ему, а стать его женой согласилась только под ложным впечатлением, что я для тебя потерян навсегда.

— Да, правда, — кивнула она, — но мне от этого ничуть не легче.