Да, именно гнетущее. Эта ферма ничем не отличалась от других: здесь располагались всевозможные хозяйственные постройки — конюшня, курятник, хранилища; было много земли. Было видно, что люди живут на ферме не один десяток лет, но земля казалась заброшенной, запущенной, неживой.

Задумавшись, Мик споткнулся и остановился. Хотя здесь, в отличие от своего собственного дома, он не заметил явных разрушений, но все же тут было как-то неестественно тихо и на всем лежал отпечаток отчаяния. Над рекой уныло висели остатки моста. Сарай, в котором прятался Мик, сильно обветшал. Чувствовалось, что надворные постройки почти не используются.

Даже сам дом как-то сердито смотрел на Мика. Он представлял собой простое изящное строение с многочисленными окнами, по всему периметру которого шла широкая веранда. Судя по виду, когда-то это был великолепный особняк. Но сейчас он еще больше, чем остальные постройки, нуждался в ремонте. Крыльцо перед верандой расшаталось и покосилось, а маленькие верхние окошки, грязные и заколоченные, смотрели на мир злыми, прищуренными глазами.

— Хватит таращиться, заходите внутрь.

Мик, слегка покосившись назад, заметил на лице девушки тень смущения. Она как будто догадалась, о чем он думал, и ему показалось, что ей захотелось что-то объяснить ему.

Но даже если это и было так, то ей хорошо удалось подавить свое желание. Толкнув незнакомца дулом револьвера, девушка еще раз напомнила ему, кто здесь хозяин положения. А поскольку на Мике было только нижнее белье и связан он был, как дикий зверь, у него пока не было оснований надеяться на то, что с ним будут разговаривать по-человечески. Но это пока.

Подчиняясь безмолвным командам хозяйки фермы, Мик начал подниматься по лестнице, осторожно лавируя между трещинами в досках и острыми щепками, которые могли пропороть ему ногу. Наверху Мик остановился, ожидая, когда Крокет откроет огромную дверь с матовыми стеклами, напоминающую о лучших временах. Заходя в дом, Мик заметил деревянную вывеску, которая стояла на веранде у стены. Когда-то она была, должно быть, очень яркой, но теперь краска потускнела и облупилась, и с большим трудом можно было разобрать надпись: «Переправа и постоялый двор Вайлдера». Вывеска была засунута за видавшую виды кресло-качалку. Еще несколько таких же кресел-качалок стояло бок о бок на веранде.

— Когда войдете, смотрите под ноги, — приказала девушка. — Здесь много ценного, и я не хочу, чтобы вы что-нибудь сломали.

Мик не мог удержаться от недоверчивого взгляда. Неужели в такой разрухе еще одна сломанная вещь может иметь хоть какое-то значение? Это место — гостиница, если верить вывеске, — давно уже пришло в полный упадок, и забота о парочке лишних ваз казалась смешной. Если даже сюда когда-нибудь прибудут постояльцы, то, бросив беглый взгляд на дом, они поспешат побыстрее убраться. Так что, скорее всего, никто никогда не обнаружит, что Мик что-то сломал в этом доме.

Но даже если бы у него во рту не было кляпа, он все равно не стал бы ничего этого говорить девушке. Мик был слишком занят разглядыванием и изучением того, что представилось его взору. Это было его старой привычкой — смотреть на мир вокруг себя с подозрительностью и пытаться оценить все, что он видел.

Войдя из веранды в дом, Мик оказался в темной и мрачной передней. Тусклый дубовый пол расстилался до запущенной лестницы, которую покрывала ветхая красная дорожка. Внутрь дома вел узкий коридор, почти все пространство заполняло пыльное, изъеденное молью огромное чучело медведя.

Мик был изумлен. Чучело настоящего зверя имело устрашающий вид. Можно было представить, каким кошмаром была когда-то встреча с ним для того, кто убил его. Чучело стояло на резном деревянном постаменте, но даже и без него медведь, стоящий на задних лапах, был около двух с половиной метров в высоту.