– Семь фунтов семь унций, – объявила медсестра, с улыбкой глядя на проступившее на моем лице выражение. За время родов мы с ней немного прониклись друг к другу симпатией. Я не только не мешала, как она предполагала вначале, но нам трудно было не почувствовать связь друг с другом, пусть и временную, рожденную чудом появления новой жизни.

«Счастливая семерка», – подумала я, разглядывая свою младшую сестренку. Мне раньше нечасто доводилось иметь дело с грудничками, и я никогда не держала на руках новорожденного младенца. Сморщенное личико Каррингтон было ярко-розового цвета, с серо-голубыми и идеально круглыми глазками. Голову ее, словно голову мокрого цыпленка, покрывали светлые волосики. Весила она примерно как большой пакет сахара, только была хрупкой и мягкой на ощупь. Стараясь сделать так, чтобы ей было удобно, я неловко устраивала ее в руках, пока она не оказалась на моем плече. Круглый мячик ее головы лег точно возле моей шеи. Я чувствовала, как ее спина то поднимается, то опускается в ритм дыханию, точно у котенка, но потом она успокоилась.

– Мне нужно взять ее на минуту, – сказала медсестра, улыбаясь мне. – Ее осмотрят и помоют.

Но я, охваченная восторгом обладания, не хотела ее отдавать. Мне казалось, это мой ребенок, часть моего тела и моей души. Я так разволновалась, что отвернулась в сторону и прошептала ей:

– Ты любовь моей жизни, Каррингтон. Любовь моей жизни.

Мисс Марва привезла маме букет розовых роз и коробку вишни в шоколаде, а новорожденной – обвязанное по краю крючком одеяльце, которое сама сшила из мягкой желтой овечьей шерсти. Повосторгавшись и понянчив ребенка несколько минут, мисс Марва снова передала его мне. И сосредоточила свое внимание на маме. Когда медсестра опаздывала, она подавала ей лед в грелке, регулировала кровать, водила в туалет.

На следующий день, к моему облегчению, за нами приехал Харди на большом седане, который он позаимствовал у соседа. Пока мама подписывала документы и получала у медсестры папку с послеродовыми предписаниями, я одевала ребенка в дорогу в малюсенькое голубое платьице с длинными рукавами. Харди стоял рядом с больничной койкой и смотрел, как я безуспешно пытаюсь поймать крошечные, как у морской звезды, ручки и осторожно продеть их в рукавчики. Ее пальчики цеплялись за ткань, препятствуя моим усилиям.

– Это все равно что пытаться есть вареные спагетти через трубочку, – заметил Харди.

Пока я просовывала ее руку через рукав, Каррингтон недовольно пыхтела и ворчала. Я начала с левой руки, но в это время правая снова вылезла из рукава. Я сердито вздохнула. Харди издал смешок.

– Может, ей не нравится платье, – предположил он.

– Хочешь попробовать? – спросила я.

– Нет, черт возьми. Я девчонок привык раздевать, а не одевать.

Никогда прежде он не позволял себе подобных замечаний в моем присутствии, и мне это не понравилось.

– Полегче в выражениях при ребенке, – строго осадила я его.

– Слушаюсь, мэм.

Раздражение придало мне смелости в обращении с ребенком, и Каррингтон наконец была одета. Собрав ее волосики на макушке, я перехватила их ленточкой на липучке. Пока я меняла подгузник размером с коктейльную салфетку, Харди тактично отвернулся.

– Я готова, – послышался за моей спиной мамин голос, и я взяла Каррингтон на руки.

Мама сидела в кресле-каталке в новом голубом халате и такого же цвета тапочках, держа на коленях цветы от Марвы.

– Ты возьмешь ребенка, а я понесу цветы? – спросила я с неохотой.