Новые деньги в Хьюстоне ничуть не хуже старых. Не важно, кто ты и откуда: можешь заплатить за билет на танцпол – танцуй на здоровье. Здесь ходят легенды о прославленных хозяйках светских салонов, которые выбились почти из низов. Одна из них – дочь торговца мебелью, а другая начинала как организатор вечеринок. Если у вас есть деньги и вы любите, чтобы все было скромно, но со вкусом, вас примут как своего в Далласе. Если же у вас есть деньги, и вы любите швырять их направо и налево, точно приманку для огненных муравьев, то ваше место в Хьюстоне.

На первый взгляд город выглядит сонным, там люди медленно разговаривают, медленно двигаются. Там почти всегда такая жара, что просто нет сил шевелиться. Однако именно в скупости движений сила Хьюстона. Это как хорошая ловля окуня. Город питается энергией. На фоне неба видно, как здания тянутся вверх, будто намерены расти еще выше.

Я нашла нам с Каррингтон квартиру внутри кольцевой дороги-610, недалеко от салона «Уан», места моей работы. Люди, живущие в пределах кольцевой дороги-610, снискали среди остальных репутацию каких-то космополитов, тех, кто может иногда посмотреть кино не для всех или выпить латте. За пределами кольцевой дороги на тех, кто пьет латте, косятся с подозрением, усматривая в этом возможное свидетельство симпатии либералам.

Наша квартира располагалась в неновом жилом комплексе с плавательным бассейном и беговой дорожкой.

– Мы теперь богатые? – с изумлением и восторгом спросила Каррингтон, потрясенная размерами главного здания и тем, что мы поднимаемся в квартиру на лифте.

Мой заработок ученицы салона «Уан» составлял около восемнадцати тысяч долларов в год. После выплаты налогов и оплаты квартиры, стоившей мне пятьсот долларов в месяц, от этих денег оставалось всего ничего, тем более что стоимость жизни в этом городе была несравненно выше, чем в Уэлкоме. Но через год меня ожидало повышение до младшего стилиста по прическам, а моя зарплата должна была подскочить аж до двадцати с лишним тысяч.

Впервые в жизни я видела перед собой перспективы. У меня были диплом, профессия, работа и возможность сделать карьеру. А еще у меня была квартира площадью в шестьсот четырнадцать квадратных футов с бежевым ковровым покрытием и старая «хонда», которая еще бегала. Но самое главное – я имела бумагу, в которой было прописано, что Каррингтон моя и никто не имеет права ее у меня отнять.

Каррингтон пошла в подготовительный класс. Я купила ей контейнер для завтраков с изображением диснеевской Русалочки и кроссовки с огоньками. В первый учебный день я проводила ее до класса и, глядя на рыдающую, цепляющуюся за меня и умоляющую не покидать ее сестру, сама чуть не расплакалась. Мы отошли с ней в сторонку, подальше от сочувствующего взгляда учительницы, и я, присев перед Каррингтон на корточки, стала вытирать платком ее залитое слезами лицо.

– Маленькая моя, это ненадолго. Всего на несколько часиков. Поиграешь, с ребятами познакомишься...

– Не хочу ни с кем знакомиться!

– Будешь мастерить что-нибудь, рисовать красками и карандашами...

– Не хочу рисовать! – Она спрятала лицо у меня на груди, и звуки ее голоса потонули в моей рубашке. – Хочу с тобой домой.

Я прижала ее маленькую головку к своей влажной от слез блузке.

– Я не домой, малыш. У каждой из нас своя работа, помнишь? Моя – делать людям прически, твоя – ходить в школу.

– Мне моя работа не нравится!

Отстранив ее немного, я вытерла ей рассопливившийся нос.