Я всегда остро сознавала, что не похожа на маму. Стоило нам с ней где-нибудь появиться, как нас начинали с любопытством разглядывать. Мама беленькая, словно ангелочек, а я – черноволосая, явно из латиносов. Я уже давно смирилась с этим. Быть мексиканкой наполовину – все равно что быть ею на сто процентов. А потому меня неизбежно будут обзывать черномазой, хотя я коренная американка и Рио-Гранде толком не видела.

– Флип, – не унималась мама, – ты идешь или нет?

– Не надо, – сказала я, жалея, что рассказала ей. Трудно было представить себе, как это Флип будет утруждаться из-за того, что явно считает ерундой.

– Милая, – запротестовал Флип, – не вижу смысла ссориться с хозяином в первый же день...

– Смысл в том, что ты должен быть мужиком и постоять за мою дочь. – Мама метнула в него гневный взгляд. – Я сама сделаю это, черт возьми.

С дивана донесся протяжный страдальческий стон, но никакого движения, кроме нажатия большим пальцем на кнопку пульта дистанционного управления, не последовало.

Я забеспокоилась:

– Мам, ну не надо. Флип прав, это ничего такого не значило. – Я чувствовала каждой клеточкой своего тела, что маму следует держать от Луиса Сэдлека подальше.

– Ничего, я быстро, – с каменной непреклонностью сказала мама, разыскивая свою сумочку.

– Мам, ну пожалуйста, ну я прошу тебя. – Я лихорадочно пыталась придумать способ отговорить ее от этой затеи. – Пора ужинать. Я хочу есть. Я действительно ужасно хочу есть. Давай поедим, а? Давайте разведаем, где в городе кафетерий. – Я знала, что все взрослые, в том числе и мама, любят ходить в кафетерий.

Мама, остановившись, взглянула на меня. Ее лицо смягчилось.

– Ты же терпеть не можешь питаться в кафетерии.

– А я стала входить во вкус, – не сдавалась я. – Мне уже нравится есть с подносов с разными отделениями. – Заметив обозначившуюся на ее лице улыбку, я прибавила: – Если повезет, сегодня для пожилых будут скидки, и нам удастся накормить тебя за полцены.

– Ах ты, нахалка! – воскликнула мама, внезапно расхохотавшись. – Да я чувствую себя пожилой после переезда. – Решительно войдя в большую комнату, она выключила телевизор и заслонила собой гаснущий экран. – Флип, подъем.

– Я же пропущу «Рестлингманию», – запротестовал он, садясь на диване. Его косматые патлы с одной стороны примялись от лежания на подушке.

– Ничего, от начала до конца ты все равно ее не посмотришь, – сказала мама. – Немедленно вставай, Флип... а не то я спрячу от тебя пульт на целый месяц.

Тяжко вздохнув, Флип поднялся с дивана.

На следующий день я познакомилась с сестрой Харли Ханной, на год младше меня, но почти на целую голову выше. У нее были по-атлетически длинные руки и ноги – характерная для всех Кейтсов черта. Она была скорее яркой, чем красивой.

Все Кейтсы были физически развитыми, любили соревнования и озорные выходки – полная мне противоположность. Ханну, единственную дочь в семье, приучили ничего не бояться и не жалея головы ввязываться в любую авантюру, какой бы невероятной она ни представлялась. Подобное безрассудство вызывало во мне восхищение, хотя сама я была далека от этого. Ханна наставляла меня, что там, где жизнь лишена приключений, их нужно искать.

Своего старшего брата Ханна просто обожала и говорить о нем любила почти так же, как я любила о нем слушать. Она сообщила, что Харди закончил учебу в прошлом году, но встречался со старшеклассницей по имени Аманда Татум. Девчонки за ним бегали уже с двенадцати лет. Харди занимался изготовлением и починкой колючей проволоки для местных фермеров и оплатил в рассрочку мамин пикап.