Время от времени кто-нибудь, напившись, обкурившись или получив солнечный удар, падает без чувств. Врачи с трудом пробиваются сквозь толпу. Откуда ни возьмись появляются три десятка подростков с ножами, цепями, утяжеленными бильярдными киями. Они отсекают территорию в пятнадцать квадратных футов, заводят туда людей и забирают у них кошельки и бумажники, снимают ожерелья и наручные часы; никто не смеет сопротивляться. Они врываются в винную лавку и очищают полки, а владелец стоит и молчит. Полиция всегда приезжает ровно через десять минут после их ухода. Если возникают проблемы, то шайка вмиг рассыпается – тридцать не отличимых от остальной публики парней веселятся, наблюдают за процессиями, весело танцуют. На основном представлении карнавала с одной шестидесятилетней женщиной случился сердечный приступ. С десяток зареванных потерявшихся детей искали своих родителей и не могли их найти. В толпе танцевал полисмен в обнимку с полной смеющейся дамой – завтра эта картинка будет на первых страницах газет. Сцена менялась каждую минуту – бесконечная череда ярких костюмов, лиц, ансамблей, процессий. Встретившись с кем-нибудь однажды, вы тут же теряли его в толпе и больше не видели.

Отлично, думала Элейн, пробираясь сквозь толпу. У нее не было ничего ценного. В лифчике, между искусственными грудями, едва прикрытыми легкой блузкой, лежал конверт с чистым листком бумаги внутри. Голова под париком чесалась, но она не обращала на это внимания. Она наслаждалась своим выходом в свет, своим инкогнито. Время от времени она останавливалась, чтобы полюбоваться на парад.

«Только не спешить», – подумала Элейн. Но возбуждение поднималось в ней волнами, делая ее как бы невесомой.

На улице Лауры было относительно тихо: редкие прохожие, отдаленная музыка – отзвуки большого праздника. Элейн вошла в телефонную будку и закрыла дверь, чтобы избавиться от уличного шума. Четыре гудка, пять, шесть, потом Лаура сняла трубку.

– Алло?

Элейн рассмеялась.

– Лаура, – сказала она. – Лаура... Мы так давно не разговаривали...

И раз, и два...Дикон перелез в очередной отсек и в ту же секунду увидел преследователя. И раз, и два...Дикон переметнулся назад, в соседний отсек. Уже поздно менять направление. И раз, и два...Снова назад. Слишком поздно, если человек погонится за ним и прибавит скорости. Дикон вернулся в первый сектор и замер на месте. Теперь уже поздно начинать второй круг.

Человек появился справа от Дикона, заканчивая полный оборот. Он внимательно вглядывался в заросли платанов. Рука, которую Дикон чуть не сломал, теперь, похоже, действовала: человек пробовал осторожно шевелить ею. В правом кулаке он сжимал выкидной нож, похожий на серебряную зубочистку. Их разделяли какие-нибудь десять, много – двенадцать футов. Три шага.

Дикон подошел к нему на расстояние вытянутой руки, и в этот момент его противник обернулся. Джон двигался бесшумно, но преследователь был начеку и почувствовал его приближение кожей, ощутив легкий ветерок, едва коснувшийся его шеи. Он держал нож в правой руке и потому инстинктивно отскочил вправо; рука описала дугу, готовясь метнуть нож.

Дикон отклонился в сторону и вперед, одновременно доставая из-за пояса бутылку. Его тело изогнулось влево, как у метателя диска, он размахнулся и, крякнув от напряжения, кинул бутылку, вложив в этот бросок всю силу.

Бутылка взорвалась. Какую-то долю секунды все оставалось так, как было. Дикон слегка качнулся вслед за бутылкой. Потом голова преследователя превратилась в месиво из крови и стекла, и он упал как подкошенный. Дикон затащил мертвое тело в пагоду и пошел к ограде в дальнем конце сквера. Там он задержался на минуту, чтобы снять футболку и вытереть ею руки, а потом запихнул ее в задний карман. Этим летом голый до пояса человек никому не показался бы странным.