На память Элевсии пришел упрек, который почти тысячу лет назад Илэр де Пуатье мужественно бросил Оксентиусу, епископу Миланскому: «Я спрашиваю вас, вас, который считает себя епископом: какой поддержкой пользовались епископы для очищения Евангелий? На какую власть они опирались, чтобы проповедовать учение Христа?…Сегодня — увы — Церковь угрожает изгнанием и застенками. Она хочет силой заставить в себя верить, она, которая некогда подвергалась изгнанию и познала застенки».

Тем не менее эти доминиканцы и францисканцы были всесильны и обладали властью над всеми, то есть и над ней.

До чего же он был красивым и лучезарным, этот брат Никола Флорен! Он попросил приютить его на месяц в аббатстве с таким апломбом, что было ясно: под формулой вежливости скрывался приказ. Как ни странно, но едва он вошел в ее кабинет, как аббатиса почувствовала отвращение, чувство, которое трудно было сдержать. Это удивило Элевсию, ведь она всегда остерегалась импульсивных реакций. И все же в этом молодом человеке было нечто такое, что вызывало у нее тревогу, хотя она не могла объяснить почему.

— Поиски в рамках расследования, говорите?

— Да, матушка. Я должен был приехать в сопровождении двух братьев, как это желательно, но срочность…

— Я не помню ни об одном случае ереси в Перше, сын мой.

— А колдовство, связи с демонами?.. Ведь у вас есть свои суккубы и инкубы, не правда ли?

— Кто от этого избавлен?

Монах послал ей улыбку, похожую на улыбку ангела, и сладким печальным голосом ответил:

— Какое грустное, но справедливое замечание. Я уверен, что вы поймете меня правильно. Я не могу назвать вам имя особы, по поводу которой я веду расследование. Как вам известно, наш суд милосерден и справедлив. Я сообщу ей, что у нее в распоряжении месяц, время благодати, чтобы признаться в своих ошибках. Если она будет упорствовать в своем заблуждении, начнется судебный процесс. В противном случае, если она признается в грехах, возможно, она получит прощение и ее имя останется в тайне, что избавит ее от преследования… соседей.

Никола сложил свои прекрасные руки, моля Бога, чтобы Аньес де Суарси упорно настаивала на своей невиновности. Если ему верно описали эту даму, вполне вероятно, что так оно и будет. В противном случае у него уже были готовы отговорки. Он всегда сможет сказать, что впоследствии она отказалась от своих признаний, а вероотступники всегда считались худшими из преступников. Никому из них не удалось избежать костра. Слово дамы де Суарси ничего не значило по сравнению со словом инквизитора. Барон-заказчик будет весьма неприятно удивлен — он, который хотел просто запугать и обесчестить свою сводную сестру. Собственная двуличность опьяняла Никола. Теперь он мог оказать барону сопротивление, пренебрегая его приказами.

— Для поддержания обвинения необходимы по меньшей мере два свидетельства, — настаивала Элевсия де Бофор.

— О… Я получил их гораздо больше, иначе меня не было бы здесь. Вы же знаете, в данном вопросе мы стремимся прежде всего защищать. Имена свидетелей и их показания тоже останутся в тайне. Мы хотим избавить их от расправы.

Смуглый ангел слегка наклонил свое лицо к ее плечу. Его лоб, озаренный почти нереальным светом, напоминал Элевсии свет, льющийся по утрам зимой из парных окон церкви Пресвятой Богородицы аббатства. Полупрозрачные длинные голубоватые веки скрывали бесконечно глубокий взгляд, взгляд смерти.

Маска. Под бледной кожей таилось изъеденное червями существо с обнаженными мышцами. Разлагающаяся плоть, клочья зеленоватой кожи, слизкая тошнотворная жидкость. Скользкие щеки, ввалившиеся глаза, обнажившиеся зубы. Красноватые панцири, копошащиеся лапы, ненасытные мандибулы, безжалостные клыки рылись в плоти.