Когда в часовне он подошел к приору, исполнявшему также обязанности великого командора, день едва занимался. Арно де Вианкур, маленький щуплый человек с пепельными волосами, казалось, не имевший возраста, обернулся к нему. Он сложил руки на черной рясе из грубой ткани и улыбнулся.

— Пойдемте, браг мой. Надо воспользоваться этими редкими часами относительной прохлады, — предложил он.

Франческо де Леоне кивнул головой в знак согласия, ничуть не сомневаясь, что предложение щуплого человека не было связано с милосердным рассветом. Арно де Вианкур опасался шпионов Лузиньяна, сновавших повсюду и, может быть, даже проникших в орден.

Они, опустив головы и подняв капюшоны, молча шагали несколько минут. Леоне следовал за Арно де Вианкуром до толстых стен. Его тесные связи с Гийомом де Вилларе, их нынешним Великим магистром, объяснялись не только верностью, но и тем, что мужчины, оба высоко образованные, прекрасно дополняли друг друга. Впрочем, приор не догадывался, что у этого взаимного доверия существовали пределы. Гийом де Вилларе — равно как его племянник и вероятный преемник Фульк де Вилларе — знал все о страхах, надеждах и порывах души своего великого командора, а вот тот ни о чем подобном даже не догадывался.

Арно де Вианкур остановился и оглянулся по сторонам, желая убедиться, что никто не нарушит их одиночества.

— Вы слышите, как поют цикады? Они просыпаются вместе с нами. Какое прекрасное упорство, не правда ли? Знаете ли вы, почему они поют? Разумеется, нет. Цикады не спорят со своей судьбой.

— Значит, я цикада.

— Как и все мы здесь.

Франческо терпеливо ждал. Приор любил подобные метафоры, длинные преамбулы. Франческо сравнивал ум Арно де Вианкура с гигантской мировой шахматной доской, на которой фигуры, постоянно находившиеся в движении, никогда не подчинялись одним и тем же правилам. Он плел такие запутанные сети, что никто не мог найти концов составлявших их нитей. И все же они могли внезапно распутаться, чтобы образовать идеальную петлю.

Приор начал говорить равнодушным тоном, словно размышлял вслух:

— Бонифаций VIII*, наш покойный святой отец, принадлежал к той же породе, что и императоры. Он мечтал установить папскую теократию, создать христианскую империю, объединенную только его властью…

В словах приора Леоне почувствовал легкий упрек. Бонифаций VIII был железным человеком, не склонным к диалогу. Своей непримиримостью он снискал себе множество врагов, даже в лоне Церкви.

— …Его преемник Никола Бокказини, наш Папа Бенедикт XI*, мало похож на него. Несомненно, он больше всех был удивлен, что его избрали Папой. Могу ли я признаться вам, брат мой, что мы опасаемся за его жизнь? Ведь он простил Филиппа Красивого за его попытку совершить покушение на своего предшественника.

При одной мысли, что жизни Бенедикта грозит опасность, рыцарем овладела подспудная тревога. Новый Папа, чистота его воззрений, сама его духовность были главной ставкой в тысячелетней борьбе, в которую втянулся Леоне. Тем не менее он терпеливо ждал продолжения. Как обычно, приор шел размеренным шагом. Он продолжил:

— Нам… нам стало известно, что Бенедикт намеревался отлучить от церкви Гийома де Ногаре*, вечную тень своего монарха. Он случайно оказался замешан в гнусном деле, но ходят слухи, будто Ногаре оскорбил Бонифация. Как бы то ни было, Бенедикту придется сделать жест, наказать кого-нибудь. Полное отпущение грехов повредит папской власти, и так уже пошатнувшейся.

Приор вздохнул и продолжил:

— Король Филипп вовсе не глуп, и он на этом не остановится.