Человек пересек зал, спокойно шагая по земляному полу, устланному соломой, и приблизился к тонувшему в полутьме столу, стоявшему в глубине. Тот, кто ждал его, прикрутил фитиль масляного светильника.

Человек сел. Вокруг не стихали разговоры. В их благотворном шуме должны были утонуть подробности сделки, которую предстояло заключить.

Ожидавший его мужчина был тучным, жизнерадостным. Он налил ему вина, а затем тихо сказал:

— Я заказал лучшее. После смерти мужа у хозяйки таверны появилась скверная привычка разбавлять пикет. Как правило, она покупает бочку хорошего пикета у одной из своих племянниц, монахини из Эпернона. Говорят, аббатство владеет прекрасными давильными прессами.

О чем он думал? Что этот безобидный разговор смягчит суровость их планов? Тем не менее человек не показывал своего раздражения. Он сидел прямо, молча ожидая продолжения.

Наконец, мужчина — бывший цирюльник-хирург, если верить его словам, то есть резальщик бород и человеческой плоти, — огорченный, что его собеседник не проявляет должного внимания, положил свою толстую руку на стол. Волосатый большой палец прижимал к ладони пузырек, завернутый в небольшую полоску бумаги. Из-под складок плаща появилась другая рука, на этот раз в грубой коричневой перчатке, и забрала пузырек, ловко положив на стол туго набитый кошелек, который цирюльник мгновенно спрятал. Немного раздосадованным тоном, в котором едва заметно сквозила угроза, он уточнил:

— Мне поручили передать указания. Операция требует осторожности. Аконит проникает через кожу. Это дольше, но так же смертельно, как и укол.

Человек встал. Он не произнес ни одного слова, не выпил ни одного глотка вина. В противном случае ему пришлось бы приподнять капюшон.

Две ступеньки. Две ступеньки, по которым надо подняться. Позади, в этом темном зале, наполненном гулом добродушных разговоров, останется прошлое. Его больше ничто не связывает с будущим.

Прошлое было навязано, оно въедалось в него со всей своей безжалостной несправедливостью. Будущее он выбрал. Теперь оставалось придать ему форму.

Женское аббатство Клэре, Перш,

май 1304 года

Щедро одариваемое и освобожденное от налогов, аббатство бернардинок — конгрегации, входившей в орден цистерцианцев, — имело право судить уголовные и гражданские дела, опекунские дела и дела об обидах и выносить смертные приговоры, о чем свидетельствовали виселицы, установленные в местечке под названием Жибе. Аббатство могло добывать дрова и строительную древесину в лесах, принадлежавших графу Шартрскому. Помимо столь выгодного для аббатства вклада оно получало доход с земель в Мале и Тейле, а также более чем щедрую ежегодную ренту, не говоря уже о том, что в течение многих лет в аббатство стекались многочисленные пожертвования горожан, сеньоров и даже зажиточных крестьян. Освящение храма происходило в присутствии некого Гийома, командора тамплиеров Арвиля.

Элевсия де Бофор, ставшая аббатисой Клэре пять лет назад после смерти мужа, отложила письмо, написанное на итальянской бумаге, которое ей доставили в строжайшей тайне несколько минут назад. Если бы печати, защищавшие содержание письма, не послужили для аббатисы убедительным доводом, она без колебаний сожгла или выбросила бы его, сочтя это послание кощунственной шуткой. Аббатиса посмотрел на едва державшегося на ногах от усталости гонца, который молча ждал ее ответа. По его тоскливому взгляду она поняла, что гонец знал, о чем сообщалось в письме. Но она колебалась:

— Мой брат в Иисусе Христе, вам надо отдохнуть. Вы проделали длинный путь.

— Время не ждет, матушка. Я совершенно не хочу отдыхать.

Конечно, в случае необходимости он подождет. Аббатиса печально улыбнулась и сказала, исправляя допущенную оплошность:

— Скажем так, я покорнейше прошу вас дать мне несколько минут, чтобы собраться с мыслями.