|
Кроме того, это означало — последний, почти детский, аргумент чуть не вызвал у прелата улыбку — разочаровать молодого человека, сидевшего напротив, который был убежден, что можно управлять, не заключая сделок со своей верой. Значит строго наказать? Прелат охотно вступил бы в жаркую схватку с Никола Флореном. Воткнул бы ему в глотку ту власть, которую он порочил, возможно, потребовал бы отлучить его от Церкви. Но, наказывая одну заблудшую овцу, он рисковал покрыть позором всех доминиканцев и нескольких францисканцев, назначенных инквизиторами, а заодно и папство. А позор от бунта порой отделяют лишь несколько шагов.
Времена были такими смутными, такими переменчивыми. Малейший скандал можно было раздуть, чем воспользовались бы король Франции и другие монархи, ждавшие лишь удобного повода. В этот момент один из многочисленных камергеров, буквально наводнявших папский дворец, словно тень, проскользнул в кабинет и, нагнувшись, прошептал ему на ухо, что пришел следующий посетитель. Прелат с необычной горячностью поблагодарил камергера. Наконец нашлось долгожданная причина, пусть и не слишком хорошая, чтобы избавиться от молодого монаха. — Брат Бартоломео, меня ждут. Молодой монах, покрасневший до корней волос, порывисто вскочил. Камерленго успокоил его легким движением руки, сказав: — Благодарю вас, сын мой. Как вы понимаете, я не могу самостоятельно решить судьбу Никола Флорена… Тем не менее уверяю вас, что его святейшество, так же, как и я, не потерпит подобных ужасов. Они противоречат нашей вере и дискредитируют всех нас. Идите с миром. Справедливость скоро восторжествует. Из просторного кабинета Бартоломео вышел окрыленным. Как глупо было с его стороны во всем сомневаться, всего бояться! Несносный палач, который преследовал его, унижал, перестанет мучить его целыми днями. И ночами тоже. Мучитель стольких маленьких людей растает, словно кошмарный сон. Он слегка улыбнулся силуэту в плаще с капюшоном, ожидавшему приема в прихожей. И только на улице, когда он пересекал широкую площадь радостным шагом победителей, Бартоломео подумал, что посетителю наверняка было очень жарко в такой тяжелой одежде.
Лес Клэре, Перш, июнь 1304 года
Спустившийся чуть ли не до земли густой туман так плотно окутал Клемана, что он едва различал дорогу. В этом краю туманы не были редкостью. Аньес находила их поэтичными. Она утверждала, что эти пелены, цеплявшиеся за дикие травы и кустарники, смягчали слишком резкие контуры предметов. Но сегодня эта завеса источала удушающий запах смерти. Мириады серых мух жужжали, вились, набрасывались на разлагающуюся тухлятину. Наполовину вырванный клок плоти свисал со щеки на землю, слегка колышась, поскольку целая колония маленьких жучков упорно рыла галерею под костью скулы. Бедра и ягодицы были проедены, искромсаны до самой кости. Мальчик выронил из рук самострел. Аньес требовала, чтобы он всегда брал его с собой, отправляясь в лес, чтобы иметь возможность хоть как-то защитить себя. Он сделал еще один шаг вперед, едва сдерживая икоту, из-за которой его рот заполнялся горькой слюной. Это был мужчина, несомненно, крестьянин, если судить по поношенной одежде, перепачканной липкой жидкостью и засохшей кровью. Он лежал на боку, повернув лицо к небу. Его пустые глазницы любовались заходящим солнцем. Иссушенная, почерневшая, огрубевшая, особенно на руках, кожа казалась обугленной, словно ее испепелил сильный огонь. Напали ли на него? Защищался ли он? Жгли ли его огнем, чтобы выпытать некую тайну? Какую? Бедняки никогда не носили с собой вещей, имевших хоть какую-нибудь ценность. Клеман огляделся вокруг, тщательно рассматривая лесную поросль и кустарники. Никаких следов костра. Еще один шаг, затем два шага. Теперь его отделял от мужчины всего один метр. Клеман заставлял себя дышать. Затхлый запах, исходивший от гниющей плоти, вызывал у него тошноту. |
