|
Клеман заставлял себя дышать. Затхлый запах, исходивший от гниющей плоти, вызывал у него тошноту. Но он так и не чувствовал запаха обуглившегося дерева, запаха дыма. Мальчик быстро отошел назад, закрывая рот рукой. Он не боялся. Мертвые разительно отличаются от живых: они не расчетливые и безобидные. К тому же тот, кто лежал на земле, не был похож на больных чумой, описания которых он читал. В нескольких метрах от трупа Клеман наткнулся на длинный крестьянский посох. Мальчик подобрал его и стал внимательно осматривать. Древесина ясеня казалась совсем молодой. У нее был бледно-кремовый цвет, присущий недавно срезанной ветке. На посохе не было ни малейшего следа крови. Но одна деталь удивила мальчика: острый металлический наконечник, позволявший тверже опираться на землю. Разве крестьянин позволил бы себе столь дорогую отделку, если он мог срезать столько ветвей, сколько душе угодно? Клеман дотронулся железным концом до руки трупа, но моментально отдернул посох. Запястье частично отделилось, а указательный палец и вовсе упал на землю. Как долго труп лежал на этой крошечной лужайке, в половине лье от населенных мест? Это было трудно определить, в частности, из-за обожженной, почерневшей кожи. Странно, но Клеман не увидел ни одной синей падальницы, хотя условия для них были вполне благоприятными. Он обошел жалкие останки и присел на корточки в шаге от них. Через дырку на льняной рубашке чуть выше поясницы Клеман различил широкий волдырь, наполненной желтой жидкостью, и проткнул его острым наконечником посоха. Он вовремя отвернулся, иначе его вырвало бы прямо на одежду. В рваной ране копошилось множество личинок мясных мух. Синие падальницы успели отложить яйца, а теплая погода способствовала размножению личинок. Вероятно, человек умер недели две назад, самое большее — три.
Клеман, у которого внезапно возникло желании поскорее уйти, выпрямился. Никто больше не мог помочь этому несчастному. Мальчик твердо решил не рассказывать ни одной живой душе о своей находке, иначе ему пришлось бы вновь проделывать этот путь, указывая дорогу людям бальи. И тут его поразила одна несообразность. У мужчины были волосы средней длины. Некогда они, безусловно, были светло-каштановыми, хотя судить об этом было трудно, поскольку они слиплись от грязи, растительных остатков и кишели паразитами. И все же на макушке можно было еще различить след от небольшой тонзуры. Волосы отрасли, но, тем не менее, недостаточно, чтобы скрыть след бритвы цирюльника. Кем же он был? Церковником или одним из тех образованных людей, которые носили тонзуры из благочестия и желания искупить грехи? Любопытство пересилило дурноту, вызванную близостью гниющих останков. Клеман вытряхнул из мешка покойного хлебные крошки и травы и надел его на правую руку. Защищенный этой импровизированной перчаткой, он осторожно снял зловонные лохмотья, прикрывавшие мужчину. Пот ручьем лился по лицу мальчика, заливал ему глаза. Однако тошнота, мучавшая его некоторое время, уступила место возбуждению. Теперь миазмы не досаждали ему. Он отбивался от насекомых, потревоженных его вторжением в самый разгар пира, прогонял их рукой в перчатке, исследуя каждый сантиметр трупа. Почему этот несчастный был так бедно одет, если речь шла об образованном человеке? Почему он был не в рясе, если речь шла о монахе? Он путешествовал пешком? Откуда он шел? Как он умер? Был ли он убит на этой лужайке, или его сюда принесли после того, как жгли огнем в другом месте? К сожалению, состояние его кистей, загрубевших, как старая кожа, не позволяло Клеману понять, были ли покойник ученым или крестьянином. Ничто, ни один предмет, ни одна особенность, если не считать тонзуры, не могли помочь Клеману. Ограбили ли его? До или после смерти? И вдруг одна очевидная подробность бросилась ему в глаза: волосы на теле, еще сохранившиеся на коже, изъеденной червями, и волосы на предплечьях. Они были нетронутыми, хотя и перепачканными. На разорванной в клочья одежде не было следов подпаливания. Человека не жгли, иначе они сгорели бы до того, как жгучее пламя охватило кожу. |
