— Тем не менее, мадам, ходят слухи. Неужели они не дошли до вас?

— Разумеется, нет. Мы живем обособленно. Четыре жертвы? За два месяца? И все монахи, говорите вы?

— Трое из них. Нам известно о человеке, который лежит у вас в сенном сарае, лишь то, что его настигла такая же участь…

— И у всех них были такие же изуродованные лица?

— Кроме второго, эмиссара Папы. Его смерть, как вы понимаете, вызвала бурную реакцию в Риме. И все же две первые смерти — настоящая головоломка для нас. Похоже, обоих мужчин жгли огнем, по крайней мере это можно предположить по их огрубевшей черноватой плоти. Однако пламя не тронуло одежду… Неужели их раздели, а после пытки вновь одели? Такое представляется маловероятным.

«Значит, был еще один до того, как я нашел труп на лужайке», — сделал вывод Клеман. Действительно, огонь пощадил одежду того человека, равно как волосы на голове и теле.

— Нам не удалось обнаружить послание, которое он вез. Это послание было написано матерью аббатисой Клэре. Она призналась нам в этом, но отказалась поведать о его содержании. По ее словам, два других монаха никогда не появлялись в аббатстве. Что касается того человека, который лежит в вашем сенном сарае, мы его описали ей в нескольких словах, но это не вызвало у аббатисы никаких воспоминаний. На сегодняшний день мы почти ничего не знаем о них.

— Тем не менее вы утверждаете, что речь идет о монахах.

— В самом деле.

— Но откуда такая уверенность?

— Эта подробность касается лишь допросчиков, — ответил бальи учтивым, но твердым тоном.

«Тонзура», — тут же подумал Клеман.

Аньес поняла это предупреждение бальи. Она молча сидела в течение нескольких минут. Когда Аньес заговорила, ее тон изумил ребенка, притаившегося за дверью. Он вдруг стал сухим, не допускающим возражений:

— К чему вы клоните, мессир бальи?

— Что такое, мадам?

— У меня странное чувство, что вы лукавите.

Воцарилось молчание, вызвавшее у Клемана беспокойство. Монж де Брине был всесильным человеком. Свою должность и власть он получил непосредственно от могущественнейшего графа Артюса д’Отона. Другу юности короля Филиппа хватило здравого смысла отказаться от милостей, которые, как он знал, были недолговечными, чтобы полностью посвятить себя управлению своими владениями. То, что он занялся собственными делами, позволило графу сохранить дружбу монарха, который расценивал поведение Артюса как бескорыстное чувство собственного достоинства, хотя речь шла лишь о предосторожности по политическим мотивам, и превратить свое небольшое графство в одно из самых богатых графств Франции. Вскоре Клеман успокоился. С проницательностью Аньес мог сравниться лишь ее ум. Вероятно, она раскусила своего собеседника, раз выбрала такую стратегию.

— Что такое, мадам? — повторил он.

— Полно, мсье, сделайте милость, не стоит меня недооценивать. Представляется вполне очевидным, что на этого горемыку зверь не нападал. И вы, как и я, в этом убеждены. Я не видела других жертв, но ваше присутствие здесь служит мне доказательством. Эти мужчины, по крайней мере трое из них, были убиты, а их убийца или убийцы постарались скрыть следы преступления, изуродовав когтями лица своих жертв.

«Весьма неумело», — поправил Аньес Клеман со своего поста наблюдения. Вновь воцарилась тишина, на этот раз более короткая. Затем Монж де Брине признался:

— Да, я действительно пришел к такому выводу.

— Но тогда почему вы так поспешно приехали ко мне? Ведь вы прискакали в сопровождении трех ваших помощников не только для того, чтобы осмотреть изуродованное тело, которое разлагается в сенном сарае.