— Да ты обязательно рассердишься, — не приняла его игры Ирина, — если я скажу, что Нинка тебя любит гораздо больше, чем меня, хотя я ее мать! А ты, естественно, никакая не мать! И она это в последнее время постоянно подчеркивает.

— Что я — не мать? — Турецкий захохотал.

— Нет, конечно, я говорю о том, что, по ее убеждению, ты умнее, сильнее, несмотря ни на что, добрее, может быть, по отношению к ней, менее требователен… Что еще?

— А что может быть еще, Ирка, если ты ее пытаешься терроризировать, когда у тебя со мной не получается. Но я-то не обижаюсь, а она маленькая.

— Ага, а меня, значит, вам всем можно обижать? Только потому, что я уже большая?

— Не сердись, ты обещала… И тебя нельзя. Но Нинка… А пусть она дома почувствует себя на минутку самой главной! Ну, надо ей! Это — самоутверждение, она потом будет английским подругам рассказывать, как ее здесь любят и все разрешают. Вполне возможно, в отличие от них. Рассказывать и при этом не врать, понимаешь? Такое ведь дорогого стоит!

— Я не понимаю только одного, Шурик, — печально заметила Ирина, улыбнувшись. — Кто из нас двоих больший психолог? Конечно, ты прав, а я — балда. Я все чего-то боюсь. Видимо, по старой памяти. Отложилось уже где-то в мозжечке, что опасность постоянно рядом и надо без конца оглядываться. Хотя и повода уже вроде нет… Ну, такая я, не сердись.

— А я тебя за это и люблю, понятно?.. Вот допьем, выйдем, я тебя затащу за угол, в кусты сирени, и стану целовать.

— Ага! — словно обрадовалась Ирина. — Значит, это у тебя отработанный годами маневр?!

— Ну, знаешь! — оторопел Турецкий. — Это только замужней женщине такое может в голову прийти! Вот уж не думал!

— Ну, конечно, у тебя такие финты уже давно на автомате проходят?

Он готов был обидеться, но заметил-таки чертиков, скакавших в глазах жены, и засмеялся с облегчением.

— Ирка, ты уж меня не пугай, пожалуйста, а то так и пивом можно подавиться… Чем бы тебя еще угостить?

— По-моему, — Ирина осторожно погладила себя по животу, — мне уже не пить пиво надо, а в одно заведение… Кстати, оно тут вообще-то имеется?

— Раньше было на улице. Как раз за теми кустами сирени.

— Это где ты меня целовать собирался?! — теперь округлила глаза она. — Шурик, что я слышу?! Это в твоем репертуаре что-то новенькое! — Ирина захохотала так, что на нее стали оборачиваться посетители пивного бара, а Турецкий в изнеможении просто рухнул лицом на стол.

— Счастливые люди, — услышал он низкий голос, в котором определенно сквозила грусть.

Продолжая плакать от смеха, Александр Борисович поднял голову, обернулся и увидел за соседним столиком явно знакомое лицо пожилого мужчины, одетого не совсем по времени и месту присутствия. Как-то в галстуках и шикарных сорочках по пивным не шатаются. Он и сам хоть был в черном костюме, но строгий галстук, уместный на кладбище, все же снял и сунул в карман. Но откуда лицо-то знакомо? А, все равно! И он приветливо кивнул, продолжая всхлипывать.

Встал, подошел к стойке бара и тихо спросил бармена насчет туалета, затем вернулся к столу, наклонился к уху жены и сказал, куда идти, все было рядом, в помещении. Новое время, ничего не скажешь! Это раньше — забежал за угол…

Ирина поднялась и отправилась в угол, где была занавеска.

— А ведь вы меня не узнали, Александр Борисович, — печально заметил сосед, и Турецкий вмиг его вспомнил.

— А вот и нет, уважаемый Семен Викторович, — с некоторым облегчением ответил он.