Несмотря на сильную жару, по спине у Траффорда пробежал холодок. Ведь именно к разуму апеллировал он сам, пытаясь убедить Чанторию в необходимости сделать прививку Мармеладке Кейтлин.

– Я… я тоже хочу быть сторонником разума, – сказал он.

– Минуту назад вы не могли поверить в то, что люди когда-то высадились на Луне.

– Нет-нет. Я могу поверить. Теперь я верю!

– Нам, гуманистам, все равно, во что вы верите. Нам важно то, что вы понимаете.

– Так помогите мне понять. Я хочу понять. Я тоже хочу стать этим, как его…

– Гуманистом.

– Да. Гуманистом. Не знаю, что это такое, но я хочу им стать.

– Зачем?

– Затем, что в жизни должно существовать что-то большее, и я знаю, что этого не найти снаружи, по крайней мере в этом ужасном, перегретом, полузатопленном муравейнике, который мы называем городом, а значит, надо искать внутри. Я хочу исследовать новые миры и знаю, что они могут быть только у меня в голове.

– Что ж, тогда нам, пожалуй, стоит как-нибудь побеседовать снова. А пока надо позаботиться о безопасности Мармеладки Кейтлин.

– К каким лекарствам у вас сейчас есть доступ? – спросил Траффорд.

– Лекарствами я не занимаюсь. Моя задача – не лечение, а профилактика. Я занимаюсь вакцинами. Понимаете разницу?

– Да, конечно. Конечно, понимаю.

– Это хорошо, потому что слова имеют значение, Траффорд. Без них не может быть ясности мысли. Логики. Точности. И главное – понимания. Вы ничего не поймете, если слова для вас ничего не значат.

– Да-да, понятно. Все правильно. Так какие у вас есть вакцины?

– Вам повезло. Наш брат нынче неплохо обеспечен. Я могу защитить вашу дочь от того, что называется сыпучкой, мертвым кашлем, чертовой тряской, мокроязвенницей и окостенением, а раньше называлось корью, коклюшем, менингитом, оспой и столбняком.

– И когда это можно будет сделать?

– Как только вы доставите мне ребенка.

Свадьбы считались важнейшими событиями, безусловно центральными для жизни всего общества. Храм неустанно подчеркивал огромное значение и святость брака.

– Это торжественное провозглашение союза между мужчиной и женщиной, – громко вещал исповедник Бейли на каждой церковной сходке, – союза, заключаемого ради того, чтобы появлялись на свет детишки и продолжалась семейная жизнь, лежит в основе бытия всякого мирного богобоязненного общества.

Браки были глубоко положительным явлением. Из этого сам собой следовал вывод, что люди, которые постоянно меняют супругов, заслуживают одобрения и подражания, ибо они более благочестивы и любвеобильны, нежели их сограждане.

Конечно, в прежние времена духовные лидеры населения, погрязшие в слабостях и невежестве, не понимали истинного смысла, вложенного Богом-и-Любовью в великий институт брака. Тогда полагали, что добрые слова Иисуса, произнесенные им на свадьбе в Кане Галилейской, означают, будто наилучший духовный путь – это оставаться в браке. Теперь-то люди наконец поняли, что на самом деле Иисус говорил о необходимости вступать в брак.

– Иисус праздновал в Кане не брак, а свадьбу, – разъяснял пастве исповедник Бейли. – И не надо их путать!

Значение имела только свадьба – тот чудесный миг, когда мужчина и женщина полностью предаются друг другу телом и душой во имя Любви и Господа Бога. С точки зрения общественного блага такие события попросту не могли происходить слишком часто.

– Будничность и рутина губительны для истинной веры, – утверждал отец Бейли. – Зачем Господу любовь, которая настолько износилась, что ее приходится беречь из последних сил? Это уже не любовь! Это привычка! Нельзя брести по жизни, довольствуясь чувствами второго сорта.