Володька Кондаков знал многих из этих самоселов. Временами, когда ему становилось тоскливо, он подбирался поближе к жилью. Принюхивался к запаху дыма, тянущегося из печной трубы, в нем улавливая ароматы вареной картошки, жареного сала, и этот обычный запах для Володьки Кондакова, вечного скитальца по чернобыльской зоне, был слаще любых духов, грел его душу, успокаивал сердце. Иногда он приближался к людям, заговаривал с ними. Они ему отвечали, правда, удивлялись, глядя на странного вида мужчину – сухощавого, высокого, с длинными грязными рыжими волосами, клочковатой бородой, отливающей медью, с ясными голубыми глазами на темно-коричневом от загара лице. Но когда Володька Кондаков снимал свою старую-престарую потертую кепку, под ней оказывался светлый лоб – на удивление высокий, выпуклый, «профессорский». Хотя профессором Володька Кондаков отнюдь не был, образование имел восемь классов и два года ПТУ.

О своей прежней жизни, жизни среди людей, Володька Кондаков вспоминать не любил и даже просыпался в холодном поту, когда ему снился сон о той далекой жизни. Впрочем, в последнее время такие сны навещали его все реже и реже. Все реже и реже сухощавый высокий мужчина с острым, словно обломок камня, кадыком вспоминал прежнюю жизнь и пытался в нее заглянуть, сверить со своей теперешней.

В настоящем ему было хорошо. И если бы власти могли это понять, то, скорее всего, оставили бы его в покое. И не гонялась бы за ним милиция, не выслеживали бы его, не пытались схватить, связать руки, затолкнуть в машину и вывезти их зоны. Но сколько ни ловила милиция Кондакова, он неизменно убегал и вновь возвращался сюда, в свое добровольное заточение, за колючую проволоку со страшными знаками «Радиация!».

Радиации, как и большинство малообразованных людей, Кондаков не боялся, считая, что ее не существует. На здоровье никогда не жаловался. Правда, случалось, он сильно простывал, и его тогда начинал душить и раздирать жуткий кашель. Но это проходило, стоило Володьке добрести до какого-нибудь заброшенного села, отыскать дом с русской печью, разобрать на дрова забор или просто взять поленья, сложенные в сарае, растопить печку, не топленную многие годы. Затем залезть на нее, укрыться чем Бог пошлет и лежать, нежиться, прижимаясь к раскаленным, дышащим теплом кирпичам. И черт с ним, что сперва печка дымит, пока не прогреется дымоход, – Володька привык ночевать у костра.

Болезнь отступала. А может быть, не столько тепло печи помогало Володьке справиться с болезнью, сколько травы и коренья, в которых он научился разбираться, спасали его от хвори. В первые годы жить в зоне было вообще замечательно. Без проблем можно было отыскать продукты в покинутых домах, где к тому же осталось полно всевозможной одежды, обуви. Тогда еще у Володьки Кондакова имелся велосипед, который он нашел во дворе какого-то дома, и он ездил по зоне на этом велосипеде, выкрашенном в ярко-красный цвет. И благодаря велосипеду расстояния для Володьки сократились. Но однажды ему пришлось бросить свой транспорт. За ним погналась милиция, и Володька, как и редкие жители этих мест, кинулся вначале в лес, а затем – на болото. И там, на болоте, на маленьком островке, он пересидел; переждал и через несколько дней вернулся опять туда, где можно достать продукты, где можно жить.

В зоне для бродяги Володьки Кондакова почти не существовало тайн и загадок. С каждым годом чернобыльская зона становилась все тише и тише. Все выше поднималась трава, все гуще зарастали проселки, все больше размывались дождями дороги, рушились мосты через небольшие речки и ручьи, сгорали оставленные дома, а иногда и целые деревни.

Сейчас Володька Кондаков в грязной рубахе с закатанными рукавами сидел среди кустов на берегу небольшой речушки.