Хворостецкий ее слова пропустил мимо ушей. Он взял за горлышко бутылку, предусмотрительно спрятанную под столиком, в которой еще до половины осталось водки, два стаканчика и посмотрел на Ханну:

– Я тебя провожу.

– Нет-нет, не надо, – заупрямилась женщина.

– Как это не надо? Опасно ходить ночью по гостинице, тем более, твой номер на первом этаже. Я все должен осмотреть, все проверить.

– Нет, Юрий, не надо, оставайся здесь. – Она вышла в коридор и тут же вернулась. – Там темно.

– Я же тебе говорил! – Хворостецкий вытащил из кармана зажигалку фирмы «Зиппо» и показал Ханне.

– Я пойду вперед, ты иди за мной.

Он попытался взять ее за руку, но Ханна прижалась к стене и спрятала руки за спину. Хворостецкий оказался с ней в темном коридоре. Но хваленая зажигалка, сколько он ее ни тряс, зажигаться не спешила.

– Долбаный фитиль! Собирался же заменить!

Вся же проблема состояла в том, что руки режиссера были в жире от копченой рыбы, который залепил колесико. Вокруг Хворостецкого, невидимого в кромешной тьме, расплылась волна перегара, смешанного с вонью бензина. Наконец-то зажигалка вспыхнула. Режиссер бодренько скомандовал:

– Вперед!

Ханна заспешила за ним. Но когда они дошли до номера и Ханна отперла замок, Хворостецкого ждало разочарование. Женщина скользнула за дверь и повернула изнутри ключ.

– Э, погоди… Фрау, фройляйн… Мы так с тобой не договаривались.

– Юрий, вам надо лечь отдохнуть, – послышалось из-за двери.

Юрий не стал оплакивать сегодняшнее поражение, посчитав его временным, впереди еще маячило много дней и много ночей, так что шансы у него оставались, и он надеялся воспользоваться ситуацией в зоне, где безлюдно и наверняка страшно. Немка, скорее всего, испугается и станет искать защиты, а он ее предоставит. Закроет Ханну своим телом, а там и…

– Ну ладно, как хочешь, – Хворостецкий поднял бутылку и приложился к горлышку.

В пять глотков он выпил водку, бутылка с грохотом покатилась по длинному темному коридору. Хворостецкий запел песню и двинулся в поисках своего номера.

Но туда он добрался не сразу. Его остановил шум, доносившийся из комнаты, где жили Семага, Кошевников и Бархотин. Там о чем-то бурно спорили, грязно ругались. Хворостецкий, постояв немного в темном коридоре, резко толкнул дверь, переступил порог, чтобы навести порядок. Журналист на этот раз доказывал оператору, что тот ни черта не смыслит в кино и потому Денег за съемки не получит. Оператор покраснел, набычился, готовый звездануть журналиста прямо в переносицу своим огромным кулаком. Анатолий, сидя на кровати, невозмутимо взирал на эту сцену – от него не требовалось разбираться в тонкостях киноискусства, и в этом заключалось его преимущество.

– Мужики, хорош! – закричал Хворостецкий, подходя к столу.

– А какого хера этот придурок говорит, что я снимать не умею? – как к третейскому судье, воззвал к режиссеру оператор. – Юра, мы же с тобой столько бабок скосили, столько сюжетов наделали, а этот козел говорит, что мне не заплатят денег.

– Да ладно, успокойся, Валера, он пошутил. Правда, Виталик?

Виталий решил, что ссориться с Бархотиным не стоит – дело-то общее.

– Я пошутил, – примирительно сказал он, оглядываясь по сторонам в поисках бутылки водки.

Водки в комнате не оказалось. Все, что можно было выпить, они уже выпили.

– Эй, Толя, – обратился Хворостецкий к водителю, – сбегай в машину.

– Не пойду, – сказал водитель, – я уже хочу спать, пусть другие бегают.