Ее похороны он помнил урывками, как пленку с темными рамками, мелькающими перед проектором. Гроб с женщиной, которая была слишком молодой, чтобы лежать в нем... Руки, которые похлопывали его по плечу и утешительно сжимали локти... Голоса, слившиеся в песне, занавеси, закрывающиеся в последний раз... Он говорил, но насколько хорошо и что именно, не помнил. Должно быть, он сбивался, но остальные собравшиеся, наверное, приписали это горю, которое его поразило, и сокрушительному чувству утраты.

К этому времени все они наверняка знали, если смотрели телевизор или читали газеты, что скоро его постигнет еще одна страшная потеря. После того как сообщение было сделано в виде пресс-релиза, потому что уверенность изменила Дэвиду, когда пришло время предстать перед камерами, его офис забросали просьбами об интервью, которые пришлось отклонить, а также посланиями желавших посочувствовать и оказать моральную поддержку. Открытки, имейлы, письма и телефонные сообщения сыпались со всего мира. Дэвид плохо помнил, что в них говорилось, но читал большую часть и помогал Катрине отвечать на те послания, которые этого требовали... Нет, то была не Катрина, а Лиза. Его новая жена Лиза, которой приходилось нести это бремя, при том что они знали друг друга чуть больше года. Насколько было бы проще, если бы он мог вернуть Катрину, которая так долго была важнейшей частью его жизни!

В последнее время он начал задумываться, отличается ли его самовосприятие от того, как воспринимают его остальные. Видят ли они, как и он, мужчину, чье тело вполне здорово, а ум время от времени слегка притупляется, но, в общем и целом, работает, как всегда, хорошо и быстро? Или же они видят человека, чья оболочка остается нетронутой, но ум при этом незаметно разрушается, а действия становятся медлительными и непредсказуемыми, раздражающими и деструктивными? А может, он соединяет в себе обоих? Что, если в минуты опустошения и непонимания он делает что-то, о чем потом не может вспомнить? Откуда ему знать, если не спрашивать у других? И долго ли он будет помнить ответы? Он еще не терял ощущения того, кем является, где ему место и что происходит в его мозгу. Нет, до этого, вероятно, было далеко. Но знал, что иногда его мысли как будто накрывают тугой крышкой. Он почти чувствовал, как их придавливают на корню, выжимают весь воздух между ними, и они перемешиваются, превращаясь в солянку из букв и теряя всякий смысл. В такие минуты он не говорил — лучше было молчать. А бывало, что он чувствовал себя дирижером, которого перестали слушаться музыканты: ударные и духовые инструменты вдруг начинали диссонировать со струнными, рояли звучали, как барабаны, а кларнеты — как скрипки. Беспрестанная зловещая симфония спутанных звуков и фальшивого бряцанья тарелок. Он мог бы записать это, будь у него время, но никогда не сумел бы объяснить вслух.

Теперь Дэвид понимал, что многие мысли не нуждались в словах, только в восприятии и чувстве. Например, он знал, где стоит и что погода холодная, а земля под ногами влажная. Ему не нужно было проговаривать это про себя, он просто знал это. Оперирование инстинктами в противовес мыслям было естественным процессом, который не требовал ни решений, ни объяснений. Это просто существовало и напоминало ему, что он еще осознает, еще функционирует, еще живет. Наблюдая материальный мир, Дэвид понимал, что для него и для всех он существует только в их собственных умах, потому что, если бы органы чувств не могли впитывать и оценивать его и если бы никому не хватало ума любоваться им, бояться его или заботиться о нем, его бы все равно что не было. Каким был бы мир без деревьев и полей, без неба, солнца, моря и звезд? Время перестанет иметь значение, когда он утратит способность определять его по часам, но что это изменит в его мыслях?..

Его мозг усыхал, память откатывала волной от берега, чтобы никогда уже не вернуться. Теперь он начал понимать то, о чем никогда не задумывался раньше.