— Это и есть Всезнава, — прошептала старшая Бравовна и в сторону отошла.

— Кого это Эльга-урманка нам привела? — спросила у подруг Всезнава. Те молчали. — Познакомь нас с подругой своей, сделай милость.

— Гореславой её кличут, Наумовой дочкой.

— Уж не та ли, что у плотника живёт?

— Она самая.

Девки, до этого смеявшиеся, приумолкли, на Всезнаву посмотрела. Девушка нахмурилась, кулачки сжала.

— Если хочешь, чтоб коса цела была, да лицо румяно — не гуляй с Изяславом. Не твой он жених.

— Не слыхала я про его невесту.

— Знать, услышишь. Уезжай к себе в печище, не гуляй с парнями нашими.

Эльга почувствовала, что быть подруге битой, если не вмешается.

— На моём дворе не бывать драки, — сказала она.

Всезнава ушла, а за ней и другие девки.

6

Гореслава сидела под пожелтевшей берёзой и осторожно утирала лицо. Потом осмотрела рубаху и тяжело вздохнула. У Быстрой она уже была, видела, как Всезнаву с подружками разукрасила. А всё потому, что не послушала Наумовна её, снова гулять с Изяславом пошла, только не дошла ведь до градца. Подкараулили они её у реки, за косу оттаскали, кожу белую поцарапали. Только ведь и она не горлица беззащитная, пояс у Всезнавы развязала. Только потому и спаслась, за пояс сговорились.

А Изяслав это издали видел, но не подошёл. Да и зачем ему, дела-то девичьи, поэтому Гореслава и не в обиде была.

Повезло ей, всего несколько царапин на щеках были, да рубаху разорвали на плече. Зато Всезнава опозорена была; будет знать, как женихом того называть того, кто на неё и не смотрит.

Поначалу Наумовна на свой двор вернуться хотела, а потом передумала. Что Белёна Игнатьевна скажет, когда её, такую красавицу, увидит? Девка бы к Эльге пошла, да боялась, что брат её заприметит, узнает, что с местными невестами подралась, а этого ей не треба. Между тем, делать что-то надо было. Гореслава встала и всё же пошла ко двору. Ей повезло: никого в избе не было, видно, к реке пошли да возле соседнего двора задержались. Девка этому радовалась, рубаху быстро переменила и снова за ворота пошла. Дошла до Тёмной и остановилась — куда теперь? Зачем в избе не осталась? Вернётся Белёна Игнатьевна — за косу вздует, бестолковую.

А кузнец с женой из печища всё не возвращались, видно, не смогли вернуться, как обещали; до грудня ей их не видать.

… А хмурень своё везде брал: вот и берёзки в золотом уборе стояли, лишь ракиты да ели всё ещё зеленели. Нево-море часто беспокоиться стало, ночами громко о берег плескалось. В печище, наверное, все клети были зерном полны, ни одного колоска в поле не осталось окромя снопа последнего, где хлебный волк спрятался. Кому же он достался?

На одном из островков Тёмной отыскала Гореслава Эльгу. Не одна она сидела: рядом Зарница присела, а супротив них — старец слепой со свирелью. Какими ветрами его сюда занесло, может, волхв али обоянник.

— Садись, Гореславушка, — старшая старостина дочка на место подле себя указала. — Игру дивную послушай.

Посмотрела Наумовна на Эльгу и не узнала. Сидела девка, голову руками подпёрла и в воду смотрела.

— Спой ещё раз, дедушка, — попросила она. — Может быть, услышат тебя в Хели.

Старец-музыкант прижал к губам свирель, и полилась из-под его пальцев музыка волшебная, живая. Казалось, будто бы душа чья-то плачет, живых о чём-то молит, сказать им хочет то, что до сели сказать не успела или прощения просила, но с мукой своей расстаться не может.