— Она сама, — сказала я, — впоследствии подверглась перевоспитанию и в результате не может говорить об этом прямо. Но гражданин Фосиф рассказала мне эту историю в таких выражениях.

— Неужели? — ответила Кветер, и это не было вопросом. — А она сказала тебе, что моя мать умерла во время этих забастовок? Но нет, она говорила о том, как добра она к нам и какой была кроткой, не приведя туда солдат, чтобы перестрелять всех нас, когда мы там сидели.

Кветер было не больше десяти, когда это случилось.

— Я не могу обещать, что районный магистрат выслушает тебя, — сказала я. — Я могу лишь предоставить тебе возможность говорить.

— И что потом? — спросила дедушка. — Что потом, солдат? С тех пор как я был ребенком, меня учили прощать и забывать, но трудно забыть такое: утрату родителей, детей и внуков. — Выражение ее лица, полного решимости, не изменилось, но голос чуть дрогнул на последних словах. — И все мы — всего лишь люди. Мы можем лишь прощать столь многое.

— Что касается меня, — ответила я, — то я нахожу прощение переоцененным. Бывают времена и места, когда оно уместно. Но не в том случае, когда требование простить используется для того, чтобы держать вас на месте. С помощью Кветер я могу удалить Раугхд отсюда навсегда. Я попытаюсь сделать больше, если смогу.

— В самом деле? — спросила другая особа за столом, до сих пор хранившая молчание. — Честную оплату? Ты можешь это сделать, солдат?

— Вообще оплату! — добавила Кветер. — Приличную еду, за которую не надо лезть в долги.

— Священника, — предложил кто-то. — Священника для нас и священника для Непокорных, есть такие в следующем поместье.

— Их называют учителями, — сказала дедушка. — Не священниками. Сколько раз я говорил это? — И Непокорный было оскорблением. Но прежде чем я это сказала, дедушка обратилась ко мне: — Ты не сможешь сдержать таких обещаний. Ты не способна уберечь Кветер от опасностей.

— Вот почему я не даю обещаний, — ответила я, — а для Кветер эта история может кончиться лучше, чем мы предполагаем. Я сделаю, что в моих силах, даже если это не так много.

— Хорошо, — сказала дедушка, помолчав. — Хорошо. Думаю, нам следует накормить тебя ужином, радчааи.

— Если вы будете столь добры, дедушка, — ответила я.

Глава 17

Кветер и я отправились к дому Фосиф до восхода солнца, пока воздух был еще сырым и пах влажной почвой. Кветер шагала размашисто, нетерпеливо, выпрямив спину, скрестив руки, постоянно убегая вперед, а затем останавливаясь и поджидая, когда я догоню, словно ей не терпелось добраться до места назначения, а я неосмотрительно ее задерживала. Поля, горы лежали в тени и тишине. Кветер была не в настроении разговаривать. Сделав вдох, я запела на языке, которого здесь, по моему убеждению, никто не понимал.

Эту песню пели солдаты подразделения Бо лейтенанта Тайзэрвэт в солдатской кают-компании. «О дерево!» Бо Девять напевала ее прямо сейчас, над нами, на базе.

— Что ж, эта убежала, — сказала Кветер на метр впереди меня на дороге, не оборачиваясь.

— И убежит опять, — ответила я.

Она остановилась, поджидая, пока я догоню. По-прежнему не поворачивая головы.

— Ты, конечно, лгала, — сказала она и пошла дальше. — Ты не позволишь мне говорить с районным магистратом, и никто не поверит тому, что я скажу. Но ты не привела к дому солдат, я думаю, это уже что-то.