— Кого? — Этот вопрос застал меня врасплох, поэтому я даже не поняла его. — Твоего брата? — Мы по-прежнему говорили на дельсиге.

— Да! — с нетерпением, продолжая злиться, отозвалась она. — Моего брата.

— Не понимаю. — Небо побледнело и прояснилось, но там, где мы шли, еще царил полумрак. — Ты боишься, что я это сделаю, или ты этого хочешь? — Она не ответила. — Я солдат, Кветер, я живу на военном корабле. У меня нет ни времени, ни средств, чтобы заботиться о детях, даже о подросших.

Кветер издала раздраженный вопль.

— Неужели у тебя нет где-нибудь квартиры и слуг? Неужели у тебя нет личной прислуги? Неужели у тебя нет дюжин людей, заботящихся обо всех твоих нуждах, готовящих тебе чай, поправляющих тебе воротник и устилающих цветами твой путь? Наверняка там есть место для еще одного.

— А твой брат этого хочет? — Ответа не последовало, и через несколько мгновений я продолжила: — А твой дедушка не станет горевать, потеряв вас обоих?

Тогда она внезапно остановилась и повернулась лицом ко мне.

— Ты думаешь, что знаешь о нас, но ты ничего не понимаешь.

Я хотела было сказать ей, что это она не понимает. Что я не несу ответственности за каждого страдающего ребенка на этой планете. Что все это — не моя вина. Взволнованная, она стояла, насупившись, в ожидании моего ответа.

— Ты осуждаешь своего брата? За то, что не боролся упорнее, за то, что загнал тебя в такое положение?

— О! — воскликнула она. — Конечно! Это не имеет никакого отношения к тому факту, что это ваша цивилизованная личность привезла сюда вниз Раугхд Денчи. Ты достаточно знала о дочери семейства, чтобы осознавать, что произошло, ты достаточно знала о ней, чтобы осознавать, что она с нами делает. Но это было для тебя недостаточно серьезно, пока неких радчааи чуть не убили. И тебе не о чем будет беспокоиться, как только ты уедешь, а дочь семейства и ее мать по-прежнему останутся здесь.

— Не я причина этому, Кветер. И я не могу исправить каждую обнаруженную мною несправедливость, как бы ни хотела этого.

— Нет, разумеется, не можешь. — В ее голосе звучало жгучее презрение. — Ты в состоянии исправить лишь то, что действительно причиняет тебе неудобства. — Она повернулась и пошла дальше.

Если бы я была склонна к сквернословию, то сейчас бы выругалась.

— Сколько лет твоему брату?

— Шестнадцать, — сказала она. В ее голос вернулся сарказм. — Ты могла бы спасти его из этого ужасного места и привезти в подлинную цивилизацию.

— Кветер, у меня есть лишь мой корабль и кое-какое временное жилье на базе Атхоек. У меня есть солдаты, и они заботятся о моих нуждах и даже готовят мне чай, но у меня нет личной прислуги. И твоя мысль о цветах очаровательна, но беспорядок был бы страшный. В моем хозяйстве нет места для твоего брата. Но я спрошу его, хочет ли он уехать отсюда, и, если это так, я сделаю для него все, что смогу.

— Не сделаешь. — Заговорив, она не повернулась и продолжала идти. — Да ты хоть знаешь, — сказала она, и по ее голосу я поняла, что она вот-вот расплачется, — да можешь ли ты представить себе, что значит понимать: что бы ты ни делала, это ничего не изменит? Что бы ты ни делала, это не защитит людей, которых ты любишь! Что все, что ты в состоянии сделать, — совершенно бесполезно!

Я могла.