— Ты брала что-нибудь из моего рюкзака?

Она снова подняла голову.

— Нет! Клянусь. — (Я не ответила.) — Ты мне не веришь. Я тебя не виню. Ты сможешь проверить, как только руки высвободятся.

— Я проверю. И что тогда?

Она нахмурилась, не понимая. И несомненно, она не понимала — она зашла так далеко, что (ошибочно) сочла меня человеком, достойным уважения. Казалось, она не дошла до сути: не подумала, что может и не быть такой уж важной персоной, чтобы Радч направил за ней офицера по особым поручениям.

— Мне никогда не поручали отыскать тебя, — сказала я. — Я обнаружила тебя совершенно случайно. Насколько мне известно, тебя никто не ищет. — Жаль, что я не могла пошевелить рукой, отмахнуться от нее.

— Тогда зачем ты здесь? Это не подготовка к аннексии, их больше нет. Так мне сказали.

— Аннексий больше нет, — согласилась я. — Но дело не в этом. Дело в том, что ты можешь поступать, как тебе нравится, у меня нет приказа доставить тебя назад.

Сеиварден размышляла над этим шесть секунд, а потом сказала:

— Я пытался соскочить до этого. Я и в самом деле соскочил. На той базе, куда я попал, была программа: если соскакиваешь, дают работу. Один из их сотрудников затащил меня туда, и вычистил, и рассказал про сделку. Работа дерьмовая, сделка полная чушь, но с меня было довольно. Я подумал, что с меня хватит.

— И сколько удалось продержаться?

— Неполных шесть месяцев.

— Ты понимаешь, — сказала я, помолчав две секунды, — почему у меня на этот раз совершенно нет доверия к тебе?

— Поверь мне, я понимаю. Но это — по-другому. — Она наклонилась вперед и очень серьезно произнесла: — Ничто так не очищает помыслы, как идея приближающейся смерти.

— Это воздействие часто носит временный характер.

— Они, на той базе, говорили, что могут дать мне кое-что такое, чтобы кеф никогда на меня не действовал. Но сначала я должен разобраться с тем, что заставило меня принимать его, потому что в противном случае я бы просто нашел что-то другое. Полная чушь, но, если бы я правда хотел, я бы сделал это тогда.

В доме Стриган она говорила, будто причина, по которой она начала принимать кеф, была простой и ясной.

— Ты сказала им, почему начала это? — (Она не ответила.) — Ты сказала им, кто ты?

— Конечно нет.

Я догадалась, что эти два вопроса были в ее сознании одним и тем же.

— Ты смотрела смерти в лицо там, в Гарседде.

Она чуть заметно вздрогнула.

— И все изменилось. Я очнулся, и все, что у меня осталось, — это прошлое. Тоже не очень хорошее, никто не хотел говорить мне, что произошло, все были такими вежливыми и жизнерадостными, и все это было фальшью. Я не видел для себя никакого будущего. Послушай. — Она подалась вперед с сосредоточенным видом, дыхание ее несколько участилось. — Ты здесь — одна, сама по себе, — очевидно, потому, что ты для этого подходишь, иначе тебя не послали бы. — Она замолчала, быть может из-за мысли, кто для чего подходит и кого куда послали, но затем выкинула это из головы. — Но в конце концов, ты можешь вернуться в Радч и найти людей, которые знают тебя, которые помнят тебя лично, место, которое тебе подходит, даже если ты не всегда там живешь. И куда бы ты ни отправилась, ты по-прежнему остаешься частью этой системы, и, даже если никогда не вернешься, ты всегда знаешь, что она там. Но когда открыли тот отсек временной приостановки жизнедеятельности, все, кто когда-либо испытывал ко мне личный интерес, были мертвы уже семьсот лет.