Син несколько раз взмахнул мечом, привыкая к новому оружию, затем занял позицию перед противником.

Офицер уже не мог сдерживаться, мгновенно отсалютовал и перешёл в быструю атаку.

После долгого перерыва первый поединок — всегда самый трудный, пока не включится память тела, не расслабятся отвыкшие от напряжения связки, а лёгкие не войдут в привычный ритм. Надо отдать должное и противнику — тот атаковал с бешеным напором, в отличие от классической школы, пытаясь достать и нижние части тела, не брезгуя подножками и пинками. Один раз ему почти удалось связать своим мечом оружие Сина, чтобы без особых церемоний ткнуть ножом в бок.

С трудом увернувшись, жрец перебросил клинок в свежую руку и сам перешёл в атаку, резко меняя стиль. Первый разрез на кольчуге объявился уже на третьем выпаде. Денщик удивлённо присвистнул, гвардейцы же даже не поняли, отчего так изменился в лице и ушёл в глухую оборону их лихой командир.

Син ощущал только нарастающее раздражение, уничтожая морально этого героя от провинции, вновь и вновь рассекая дорогую кольчугу и не чувствуя ни малейшего удовольствия. Доведённый до бешенства своей беспомощностью, мальчишка наплевал на защиту, атаковал грубо и беспорядочно, задыхаясь и размазывая пыль и пот по лицу. После очередного промаха, отбросил в сторону нож и перехватил меч обеими руками, вкладывая всю силу в тяжёлые удары. Любой ценой дотянуться до ненавистного жреца, изрубить его в клочья, затоптать ногами, стереть с лика земли, утолить жажду мести, вызванную небывалым унижением…

Очередной промах — падение на колено, кончик меча упёрся в землю — и короткий удар врага, ломающий клинок у самой рукояти.

Офицер почти минуту оставался в том же положении, остановившимся взглядом вперившись в расколотый меч, затем медленно поднялся и побрёл в город, безразлично выронив рукоять в пыль и вытирая лицо полой плаща. Гвардейцы зашагали следом, почти столь же удручённые. Кто-то из них зло пробурчал что-то об обломках стоимостью в два годичных жалованья, но никто так и не нагнулся за мечом.

— Он поймёт, — мягко сказал денщик, возвращая в ножны собственное оружие. — Хозяин совсем не плохой мальчик, просто избалованный. Он ещё будет благодарен тебе за урок, я точно знаю.

Син со вздохом подобрал посох и котомку. Почему вроде бы умные и сообразительные люди не способны воспринимать простые вещи? Его ведь даже не пытались расспросить о цели путешествия! Почему приходится силой пробиваться к здравому смыслу?

Та старательность, с которой стража у ворот игнорировала незваного гостя, явно выдавала их осведомлённость о результатах недавнего поединка. Не мешают пройти — и ладно. Зато простой люд реагировал даже слишком бурно: люди прятали лица и ныряли в подворотни, делали охранительные жесты и хватались за обереги, провожали взглядами, исполненными ненависти.

Улица перед жрецом застывала в тишине и превращалась в разворошенный улей позади. Не опасливая недоброжелательность, а откровенная, чистая ненависть. Вновь придётся принимать крайние меры. Ну а для начала — постараться, чтобы злые голоса за спиной не превратились в неудержимый рёв разъярённой толпы, не стоит строить из себя мученика, принимая на себя возмездие за чужое зло.

Неторопливым шагом, не меняя темпа, не оглядываясь и не показывая, что идущие следом за тобой имеют к тебе хоть какое-то отношение, задать по незначительному вопросу каждому встречному стражнику, кинуть монетку нищему, купить пирожок на углу. Дружески кивнуть встречному жрецу иной веры, рысью умчавшемуся в переулок, обойти вокруг фонтана, полюбоваться на памятник. Не показать неуверенности, поднимаясь по ступеням, ведущим во дворец, не вытирать пот со лба — если его вскоре не пустят, останется только красное пятно на камнях дворцовой площади.