Для удобства весь разговор шёл на немецком языке. Несмотря на то, что в последнее время — чтобы и самому немного подучиться, и адъютант хоть на примитивном уровне знал русский язык, — в присутствии фельдмаршала чаще говорили именно на русском наречии.

Даже такому суровому мужчине, как Христофору Антоновичу Миниху, иногда надо, жизненно необходимо почувствовать, что он — в кругу друзей. А не так, как обычно, когда Миниха опасаются, как грубоватого и прямолинейного человека, способного в глаза сказать даже самое нелицеприятное, о чём почти каждый промолчит.

А ещё фельдмаршал всегда работал сам и от других требовал того же. И патологически не мог терпеть некомпетентность. По крайней мере, в инженерном деле и в вопросах устройства сражения линиями Миних был суров, требуя соблюдения порядка во всем. Но, как и многие великие люди, которые всегда замечали соринку в чужих глазах, Миних не замечал целого бревна в собственных глазницах.

Именно это — попытка рассмотреть в своих глазах брёвна — и побудило Миниха сегодня встретиться в столь непринуждённой, хотя следовало бы сказать: требовательно и вынужденно непринуждённой обстановке. Ибо «гости» старались вести себя, как приятели, но скорее лишь выполняли приказ на такое поведение.

— Господа, а ведь я сейчас говорю о капитане Александре Лукиче Норове. Его не хватает здесь. Чтобы объяснил… Знаете, прочёл я кое-какие записи, что его нарочные принесли мне с самого утра, — Миних показал на лежащую чуть в стороне папку с бумагами. — И написал же, шельма, свой трактат так, что и мой грамотный толмач с превеликим трудом переводил мне написанное. Словно письмо иное использовал Норов, писал коротко, без некоторых букв — чернил ли жалел? Ну не о том речь. Читайте это, господа!

Оба приглашённых генерала, прибывшие на посиделки к своему начальнику, синхронно улыбнулись. Они-то уже грешным делом подумали, что Миних умеет расслабляться, что они действительно сейчас могут поговорить, будто бы закадычные друзья.

И оба, и Фермор, и Лесли готовились к этой встрече, даже, можно сказать, со страхом. Продумывали темы для разговора, выбирали из различных историй те, которые вообще можно рассказывать своему командующему, который лишь на один вечер становится приятелем, но ведь потом…

Мало того, что они и сами не очень-то умеют разговаривать по-дружески, будучи, может, только в чуть меньшей степени солдафонами, чем их командующий. Так ещё и в один момент невозможно забыть о субординации и вдруг относиться к лицу начальствующему, словно к давнему другу.

А тут всё предельно ясно: пусть командующий и решил поиграть в дружеские беседы, но при этом вызвал по какому-то важному делу.

На самом деле, так оно и было, хотя Миних не хотел в этом сам себе признаваться. Просто фельдмаршал не мог поверить, что какой-то там капитан, который ещё недавно был унтер-лейтенантом, может написать такой обстоятельный трактат о санитарном состоянии войск, переходах больших армейских соединений, да и о многом другом, что касается командования целыми армиями.

В какой-то момент Христофор Антонович даже подумал о том, что гвардейский выскочка на самом деле украл у кого-то подобное произведение. Возможно, даже с того самого фрегата изъял, который был потоплен благодаря участию Александра Норова. Было тут что-то такое… Что могло разрабатываться во французской армии, на данный момент считающейся эталонной… Пока еще не так заметны кардинальные изменения в прусской военной машине.

Но чем больше он читал эти двадцать семь страниц, написанных со множеством клякс и порой размытыми чернилами, как будто бы недоросль писал, только начинающий постигать науки, тем больше Миних склонялся к версии, что Норов — очень талантливый молодой человек со свежим видением многих проблем, которые порой и не казались проблемами вовсе.

Поверил.