Поверил. Не всё принял фельдмаршал из того, что было написано. Но он взахлёб, не отвлекаясь даже на завтрак, просто проглотил этот текст, который ему читал весьма опытный толмач, что одновременно был у Миниха и писарем, чуть ли не за секретаря канцелярии.

Теперь же Христофор Антонович мирно попивал чуть тёплое вино с различными специями, на австрийский манер приготовленное, и наблюдал, с какими озабоченными лицами два генерала — два человека, которых он решил всеми своими силами продвигать по служебной лестнице — читали и вдумывались в написанное.

Умница Никанор, тот самый толмач, к приходу генералов, с привлечением ещё двоих писарей, быстро сделал копии текста. Мало того, на всякий случай — какой именно, Миних и сам не знал — пишутся ещё десять копий трактата.

— Господа, прошу вас, отвлекитесь! В конце концов, мы не на военном совете и можем обсудить написанное в непринуждённой обстановке. Это же не руководство к действию. Более того, не находите ли вы это блажью одного молодого человека, который так сильно рвётся выделиться и заработать чины? Вот и выслуживается, — спросил вдруг Миних в несвойственной ему манере.

Обычно фельдмаршал всегда спрашивает напрямую, но сейчас вопрос прозвучал даже где-то в иезуитской форме. Ну не верилось Миниху!

Оба присутствующих генерала растерялись. Они понимали, что если Миних спросил в подобной манере, то они должны были найти в этом тексте что-то такое, что действительно было бы абсолютной глупостью, блажью.

Лесли и Фермор не подвергали сомнению, что всё то, что написано, — полная глупость. Ведь так сказал их благодетель. Но фельдмаршал требовал от генералов конкретики — аргументировать своё мнение при помощи приведения примеров.

И что в таком случае — глупость? Назвать ею то, что необходимо кипятить постоянно воду? Вплоть до того, чтобы назначать ответственных в каждом плутонге за этот процесс? Ну да, расточительство. Но настолько ли оно заметно будет, если поставить на чашу весов отсутствие у плутонга болезни живота?

О переходах… Да, сейчас это кажется крайне сложным мероприятием: идти шесть-семь часов, чтобы после солдаты отдыхали, а после трёх-четырёхчасового отдыха опять семь часов проводить в дороге? Так это нужно просто попробовать. А пока — даже написанное на бумаге — подобная манера длинных переходов казалась осуществимой. Ну конечно, если полк будет хорошо выучен, дисциплинирован, а каждый офицер будет знать правила подобных переходов.

Но ведь это только лишь дело времени. Много иных правил были усвоены и затвержены — и не все из них были понятны или даже, прости Господи, вовсе были полезны.

— Отчего, господа, молчите? — теряя терпение, так и не получив никакого ответа на свой вопрос, спрашивал фельдмаршал Миних.

— Прошу простить, ваше высоко… — начав было отвечать Лесли, поймал на себе укоризненный взгляд фельдмаршала. — Христофор Антонович. Но хоть разжалуйте меня обратно в полковники, но из того, что прочитано, сущей глупости я ни разу не заметил. Многое из этого сложно, требует особой выучки и дисциплины — и офицерского, и солдатского порядка. Но сие… словно новая ступень в развитии военного дела. Как переход от поместного воинства к гвардии Петра. И я не смею сомневаться в ваших словах, но мысль, что этот Устав писан был Норовым, — пусть он и лихой офицер… Не он это писал. Но все дельно.

Христофор Антонович Миних с удовлетворением посмотрел на Лесли. Внутри себя фельдмаршал даже усмехнулся, подумав о том, что если бы не этот гвардейский капитан, который подвиг Юрия Фёдоровича Лесли на героизм в деле потопления французского фрегата, то нынешний генерал-майор мог бы и не оказаться в числе тех, на кого Миних сейчас делает ставку, как на своих преемников.

В свою очередь, Фермор — дотошный в бумагах, в распоряжениях, но проигрывает Лесли в сообразительности и решимости.