– Хорошо, сюда машина прибудет минут через пятнадцать, так что у вас они будут примерно без четверти семь.

– Вашего человека будет ждать катер. Ему придется пойти на кладбище, чтобы опознать тело. Это будет кто‑то, кто знает этого человека, капитан? – По долгому опыту Брунетти знал, как трудно опознать человека по фото.

– Да, это его старший офицер в госпитале.

– В госпитале?

– Пропавший человек – это наш санитарный инспектор, сержант Фостер.

– Вы можете назвать имя того, кто приедет?

– Капитан Питерс. Терри Питерс. И еще, комиссар, – добавил Дункан, – этот капитан – женщина. – А когда он еще добавил: – Она не только капитан, но также доктор Питерс, – в его голосе прозвучало нечто больше, чем легкое самодовольство.

Интересно, что он должен сделать, подумал Брунетти, упасть на колени оттого, что американцы разрешают женщинам служить в армии? Или оттого, что они разрешают им иметь докторскую степень? Вместо этого он решил переиродить Ирода и стать классическим итальянцем, который не может устоять ни перед каким соблазном в юбке, даже если это военная форменная юбка.

– Очень хорошо, капитан. В таком случае я сам встречу капитана Питерс. Доктора Питерс.

Дункан ответил не сразу, но сказал только:

– Вы очень внимательны, мистер Брунетти. Я передам капитану, чтобы она спросила именно вас.

– Да. Передайте, – сказал Брунетти и повесил трубку, не дожидаясь, пока собеседник простится. Переборщил, подумал он без всякого сожаления; такое с ним часто случалось – он позволял гневу взять над собой верх из‑за того, что, ему казалось, он слышит между строк. И на семинарах в Интерполе, куда ходили и американцы, и за три месяца стажировки в Вашингтоне он часто восставал против национального чувства морального превосходства, столь распространенного среди американцев, будто они призваны служить моральным светочем в темном заблудшем мире. Может, он неверно истолковал тон Дункана и капитан имел в виду всего лишь помощь Брунетти. Если так, то реакция Брунетти наверняка подтвердила распространенное мнение насчет вспыльчивых итальянцев.

Недовольно покачав головой, он набрал внешнюю линию и потом свой домашний номер.

– Слушаю, – ответила Паола через три звонка.

– На этот раз звоню я, – сказал он без всяких вступлений.

– И это означает, что ты задержишься.

– Мне нужно съездить на пьяццале Рома встретить американского капитана, который приедет из Виченцы, чтобы опознать тело. Она, вероятно, будет около семи.

– Она?

– Да, она, – сказал Брунетти. – Я отреагировал точно так же. И еще она – доктор.

– Мы живем в мире чудес, – сказала Паола. – И капитан, и доктор. Хорошо бы она оказалась на высоте в обоих качествах, потому что из‑за нее ты пропустишь поленту и печенку. – Это были его любимые блюда, и, наверное, Паола приготовила их потому, что он пропустил ланч.

– Я все съем, когда приду.

– Ладно, я покормлю детей и подожду тебя.

– Спасибо, Паола. Я не поздно.

– Я подожду, – сказала она и повесила трубку. Как только линия освободилась, он позвонил на второй этаж и спросил, пришел ли Бонсуан. Тот как раз входил в дверь, и Брунетти попросил его зайти к нему в кабинет.

Спустя несколько минут Данило Бонсуан вошел в кабинет Брунетти. Грубо вытесанный, дюжий, он походил на человека, который живет на воде, но который ни за что не станет пить эту дрянь. Брунетти указал на стул перед письменным столом.