Фрэнсис охватила паника. Она была совершенно одна в темном колодце двора, окруженном высокими домами. Выл ветер. Безотчетный, непреодолимый ужас охватил и сковал все ее тело. Фрэнсис побежала. Она взлетела по железной лестнице и пронеслась по дому в свою комнату.

Она еще сидела на пуфике около трюмо, стараясь прийти в себя и побороть безумный страх, когда постучали, и в дверях возник Дэвид.

— Шестое чувство подсказало мне, что это именно твоя дверь, — сказал он, подходя к ней. — Итак, моя дорогая, мы все еще помолвлены.

Он старался говорить уверенно, но голос слегка дрожал, и она испуганно посмотрела на него.

— Что случилось? Что произошло?

— Ничего, — поспешно ответил он, и натянуто улыбнулся. — Я просто хотел увидеть тебя перед уходом. И сообщить, что все в порядке, несмотря на наш с Робертом далеко не джентльменский разговор. Кстати, он собирается прогуляться. Неплохая идея. Это хоть немного охладит его пыл.

— Что он сказал?

Он старался не встречаться с ней глазами, наблюдая за тихим движением штор.

— Выбрось его из головы, — сказал он. — Мы помолвлены. Спокойной ночи, дорогая.

Ей показалось, что он хочет ее поцеловать. Но, или Дэвид передумал, или это вообще ей показалось, потому что он просто коснулся ее руки и вышел, осторожно закрыв за собой дверь.

Несколько секунд она сидела, как заколдованная, а потом бросилась за ним в переднюю. Там было очень тихо и совсем темно. Она, совсем обессиленная, медленно подошла к перилам и посмотрела вниз на темный холл. Хлопнула входная дверь, и Фрэнсис вздрогнула. Она немного подождала, но свет не зажегся, шагов прислуги не было слышно, и она подумала, что Дэвид сам открыл себе дверь.

После его ухода она почувствовала себя совсем одинокой. Знакомый дом, в котором она прожила всю свою жизнь, показался пустым и чужим. Филлида закрылась в своей комнате, не было видно полоски света под ее дверью. Никаких признаков жизни не было слышно из спальни Мэйрика, где старая Габриель, наверное, лежала в старинной итальянской кровати под гобеленовым пологом. Везде было тихо и темно, но повсюду чувствовалась какая-то смутная угроза.

А потом, пока она там стояла, что-то случилось. Кто-то быстро и уверенно прошел вниз по коридору из зеленой гостиной, потом легко и стремительно прошагал через холл и вышел из дома, плотно закрыв за собой входную дверь. Она никого не увидела. Ни малейшей тени или неясного силуэта. Четкие и резкие звуки раньше прозвучали бы весело в этом старом доме, наполненном шорохами и скрипами, но сейчас в душе приникшей к тонкой балюстраде девушки они породили такой страх, что она едва не вскрикнула. И когда она возвращалась в свою ярко освещенную комнату, в ее ушах все еще звучали шаги. Звучали с такой живостью, которая ей потом показалась пророческой.

— Это всего лишь Роберт ушел, — громко сказала она своему отражению в зеркале, — всего лишь Роберт, дурочка. — Но это прозвучало неубедительно, и лицо, которое она видела в зеркале, было бледным и испуганным.

Когда на следующее утро Норрис, дворецкий Мэйрика, с небрежной учтивостью, которую он, кажется, приберегал для самых неловких ситуаций, объявил, что мистер Роберт не ночевал дома, и что его шляпы и пальто нет на месте, а потом церемонно вопросил, не отослать ли его корреспонденцию в клуб, никто особенно не встревожился.

Наоборот, все почувствовали облегчение: Фрэнсис, Филлида и Габриель, возлежащая в великолепной кровати с гобеленовым пологом.

Страх пришел позже, на третий день, когда стало известно, что Роберт не появлялся и в клубе. Страх становился все сильнее и перерос в ужас, когда осторожные расспросы на Блу Бриджес и в летнем доме в Суррее не принесли о нем никаких вестей, и когда камердинер из квартиры в Париже в ответной телеграмме сообщил, что месье там тоже не появлялся.