Мисс Дорсет была когда-то веселой и жизнерадостной, а теперь уже много-много лет тихо старела на службе. Однако, казалось, никто, даже она сама, этого не замечал. Она отодвинула бумаги и встала. Губы ее дрожали.

— Дэвид Филд здесь? — голос Фрэнсис выдал ее расстроенное состояние, но мисс Дорсет была не в том настроении, чтобы это заметить.

— Конечно, здесь. Они все наверху, в кабинете мистера Мэйрика. Шумят и обсуждают, как мистер Филд сообщит всему Лондону о случившемся. Если бы мистер Мэйрик был здесь, он бы обязательно что-нибудь придумал. Формби рассказал, как все это случилось. Я сразу все прекрасно поняла, но я места себе не нахожу от злости. Это тот большой портрет мексиканской танцовщицы, номер шестьдесят четыре. Прекрасная картина!

— Я что-то не поняла. Так Формби видел, кто это сделал? — озадаченно спросила Фрэнсис. Формби работал в Галерее смотрителем уже много лет, и с трудом верилось, что такое невероятное варварство могло произойти прямо у него перед носом.

Мисс Дорсет не смотрела на нее.

— Формби упрямо стоит на своем, — промолвила она неохотно. — Он утверждает, что все было в порядке в два часа, когда он пошел в большую галерею к мистеру Роберту. Они там разговаривали с мистером Лукаром, а когда вышли оттуда, минут через пятнадцать, он вернулся и увидел этот кошмар. Формби поднял тревогу, и Норт позвонил мистеру Филду. Это все опять продолжается. Просто чудовищно!

— То есть Формби утверждает, что там никого не было, кроме Роберта и Лукара, и что они были вместе? Он понимает, что это значит?

— Не спрашивайте меня об этом. — Мисс Дорсет подавила волнение, лицо ее приняло покорное выражение. — За всю свою жизнь я поняла, что в бизнесе лучше держать язык за зубами и закрывать глаза на многое, но сейчас мне кажется, что и у осторожности должны быть свои пределы. С семнадцати лет я работаю на вашего отца, и я его очень уважаю. Пусть я потеряю место, но я должна написать ему всю правду. Всю, начиная с истории с Королевским каталогом. И сейчас я твердо уверена, что нужно послать ему телеграмму. Мне стыдно смотреть, как прекрасная старая фирма со старыми традициями чахнет в руках сумасшедшего, пусть даже о нем самом вы не можете сказать ничего дурного. В жизни не говорила таких неосторожных слов, но это правда, и кто-то должен об этом сказать.

Фрэнсис медленно поднялась наверх. Дверь в личный кабинет Мэйрика была открыта и, замешкавшись перед дверью, она услышала внутри голоса. Она различила вежливый, но настойчивый голос смотрителя. Его речь выдавала уроженца бедных кварталов восточного Лондона.

— Да, но я не спускал с картины глаз, сэр, — говорил он. — Все было в порядке, когда я подошел к ней в два часа. Клянусь всеми святыми. И в суде я скажу то же самое. Я обо всем честно рассказал.

— Да, вы рассказали, приятель. Вы рассказали обо всем ясно и понятно. Ну и что теперь? Смогут ваши люди отреставрировать картину, Мадригал? И сколько времени это, по-вашему, займет?

Фрэнсис узнала и второй голос. Она вдруг с досадой почувствовала, что этот голос ее волнует. Дэвид Филд был известен тем, что в своей жизни взволновал уже великое множество женских сердец. Так, мимоходом, с легкой ласковой улыбкой. Фрэнсис быстро прошла вперед, но толстый ковер заглушил звук ее шагов, и некоторое время она оставалась незамеченной.

Роберт, сидевший за большим столом, и Лукар, лениво развалившийся рядом, выглядели нелепо в комнате с белыми панелями, служившей в восемнадцатом веке будуаром герцогини. Из всех неприятных людей, когда-либо встретившихся ей в жизни, Фрэнсис, не колеблясь, отдавала первенство Лу-кару. Это была пародия на мужчину — рыжие волосы, красное лицо, склонность к полноте.