– У некоторых из нас вкус, конечно, более изощренный.

– Да. Представляю себе дрожь восторга, которую испытали вы, узнав, что Мигел Родригеш извращенным способом трахнул собственную дочь, прежде чем Антониу Боррегу раскроил ей череп и задушил!

Он отвернулся от меня в кресле и уставился в окно, покачиваясь в своей кожаной люльке.

Я закрыл за собой дверь, прошел по освещенному коридору, спустился по деревянным ступенькам на промерзшую набережную. Вечер был пронзительно ясен, а воздух свеж и чист, как редко бывает в Лиссабоне. Тоненький серп месяца глядел с ветреного неба, на площади пахло жареными каштанами.

Карлуш Пинту вышел из комы двадцать седьмого ноября. Двумя неделями позже в затылочную кость ему вставили стальную пластину. В ясный день он уверяет, что слышит даже гул самолетов над Атлантикой, но я говорю ему, что это шумит у него в ушах. Ему посчастливилось, что у него оказался прочный череп, к тому же думаю, что роль свою сыграла и его непокорная густая шевелюра, смягчив удар.

Единственное, чего Карлуш так и не смог вспомнить, – это почему Антониу Боррегу его ударил. Я рассказал ему, что после того как Фельзен изложил мне свою историю, я пошел в «Красное знамя» и спросил там Антониу о Марии Антонии Мединаш, а он уклонился от ответа. И когда пять с половиной месяцев спустя возле белого, с поржавевшим крылом «рено‑12» в бар явился Карлуш и задал ему вопрос о той же самой женщине – единственной, из‑за которой он мог убить Катарину Оливейру, паранойя Антониу сделала свое дело. Он не знал, что мы с Карлушем никогда не говорили между собой о Марии Антонии Мединаш. Он не мог знать, что для нас она была только именем и нам лишь предстояло выяснить, кто она такая. Он решил, что пропал.

Дождей все еще нет. Погода все еще холодная и сухая. Листья шуршат на набережной. «Красное знамя» закрыто. Придется мне пить кофе где‑нибудь в другом месте, и кто‑нибудь другой будет делать мне тосты.

Оливия еще не воспитала вкус Карлуша. Он по‑прежнему ходит в своем костюме, висящем на нем как на вешалке. Луиза Мадругада иногда отрывается от своей издательской деятельности, чтобы уделить мне четверть часа, и я поднимаю глаза от рукописи – от книги, которую по ее настоянию сейчас пишу. Никакого отношения к убийствам она не имеет – это детская книга.

Видел я и непотопляемого, неприкасаемого адвоката. Доктор Оливейра мчался по Маржинал в своем «моргане». Рядом с ним сидела блондинка, и вид у него был самый беззаботный.

Я переезжаю. Хозяин предложил продать мне квартиру по сходной цене, если я освобожу помещение, чтобы он мог реставрировать и обновить старый особняк. Я считал, что вряд ли решусь на переезд, однако, когда он предложил мне это, я сразу согласился – к своему и его удивлению.

А еще я купил новую машину. Старая так и не простила меня за то, что я бросил ее тогда на мосту. Новая машина – совершенно обычная, но продавец так расхваливал ее, так расписывал ее необыкновенные достоинства, что, поверь я ему, я бы мог махнуть на ней в космос для стыковки с «Дискавери». Он знал все, а я засыпал его вопросами, потому что вопросы – это моя стихия. Под конец я спросил его:

– Как это делается, что стекла в машине в тени светлые, а на солнце темнеют?

– Знаете, – без колебания ответил он, подняв кверху палец. – Это очень интересно! Знаете, что единственное в этой машине от Португалии?

– Пункт ее продажи?

– Нет. Особенности стекла, – сказал он, не обратив внимания на мою подковырку. – Стекло покрывают очень тонким, в долю микрона, слоем чистейшего португальского вольфрама.

Я задумался.

Над темными свойствами вольфрама.