|
– Прикиньте, сколько полицейских получают возможность следить за подозреваемыми? Обычно, если не удается предъявить обвинение, добыча исчезает – и концы в воду. Если наша компания скрывает какие-то тайны, лучше держать молодцов всех вместе.
– Я запретил бы передачу по моральным соображениям. Вся страна смотрит «Любопытного Тома», потому что зрители знают: один из игроков – убийца.
– Не только, инспектор. Завораживает другое: всегда есть шанс, что вчерашнее повторится опять.
– Я тоже об этом подумал.
– Скажу вам больше, подозреваемые тоже это знают. Как вам это нравится?
– Никак. Убийство не сюжет для развлекательного шоу.
– Вы так считаете? – Джеральдина подняла бровь. – Тогда признайтесь откровенно: если бы не долг, вы стали бы смотреть «Любопытного Тома» просто так? Только честно.
– Нет, не стал бы.
– В таком случае вы еще большая зануда, чем я предполагала.
В аппаратной снова повисла тишина, а «арестанты» на экране принялись убирать остатки ужина.
– Как вы думаете, зачем им это надо?
– Ради славы. Зачем же еще?
– Ах да, слава, – буркнул в ответ Колридж.
«Слава, – думал он, – Святой Грааль безбожного века. Подменившее Бога жестокое, требовательное божество. Всегда слава, слава и больше ничего». Колридж вдруг остро осознал, что в мире царит только она одна. Газеты посвящали славе девяносто процентов публикаций, журналы – все сто. Славе, а не вере.
– Слава, – пробормотал он. – Надеюсь, они ею вволю насладятся.
– Нет, – отрезала Джеральдина.
И вот теперь окунулся в мир литературы. Но слова любимого отрывка «Бесчисленные завтра, завтра, завтра…» словно бы выветрились из головы.
Колридж постарался сосредоточиться, но окружающие то и дело спрашивали о «Любопытном Томе». Это было понятно: новость произвела сенсацию, а здесь знали, что он – большой полицейский чин. Колридж, естественно, не собирался признаваться, что имел отношение к расследованию, и привычно отнекивался, мол, коллеги во всем разберутся. А сам изо всех сил старался настроить мозг на роль «фигляра, который час кривляется на сцене».
К огромному облегчению инспектора, в теленовостях ни разу не мелькнула его физиономия. И он серьезно рассчитывал, что утренние газеты тоже выйдут без его фотографий. Дело в том, что Колридж нисколько не напоминал внешностью «важного копа». Журналюги мигом ухватились за Патрисию, которая оказалась именно тем, что нужно: они обожали миловидных девушек-полицейских.
Настала очередь прослушивания Колриджа. Его пригласили в маленькую комнатку, где он предстал перед пытливыми взорами Глина и Вэл. Инспектор выложился как мог и даже умудрился выжать подобие слезы, когда призвал истлевать огарок свечи. Ничто так не напоминало, что жизнь – ускользающая тень, как смерть девушки двадцати одного года от роду. Закончив, Колридж почувствовал, что справился недурно. Глин, по-видимому, тоже так считал.
– Мило. Очень мило и трогательно, – похвалил он. – Вы определенно достигли величайшей глубины.
У Колриджа шевельнулась надежда, но всего лишь на короткое мгновение.
– Я всегда считал, – продолжал Глин, – что в заключительном акте ключевая роль – Макдуф. Маленькая, но требующая большого мастерства. Вы бы не хотели ее сыграть?
Стараясь не показать разочарования, Колридж ответил, что да, он с радостью сыграет Макдуфа.
– А поскольку текста вам учить немного, – прощебетала Вэл, – надеюсь, вы поможете нам доставить и установить декорации. |